Европеец

Зло в Испании произошло не столько от самих законов, сколько от их исполнения. Судопроизводство всегда было медленно, разорительно, часто подкупно и утеснительно в высшей степени. Формы, несмотря на свою многосложность, неопределенны; записки о делах ужасно пространны; способы доказывать, ничем не обеспеченные, подвержены самым важным злоупотреблениям. Многочисленность судилищ и право многократных судебных возражений, которым богатые пользуются в делах с бедными, чтобы бесконечными замедлениями избегнуть приговора, — лишают бедных возможности найти справедливость и рождают во храме Фемиды пристрастие. Все дело ведет один письмоводитель (escribano), который исправляет должности секретаря, стряпчего и протоколиста; и кроме него нет посредника между подсудимым и судьею. Обыкновенно этот письмоводитель бывает негодяй в полном смысле слова, готовый на всякую несправедливость. Он должен отказаться от своего места, если не хочет вдаться в унизительные пороки, с этим местом связанные, потому что многосложность и несообразность его должностей беспрестанно напоминают возможность безнаказанного обмана; а примеры начальников и товарищей, оправдывая в его глазах преступление, вводят в неодолимый соблазн.

Когда судопроизводство по гражданским делам так худо устроено, то что же сказать о судилищах уголовных!

Нет государства в Европе, где бы большее число преступлений укрывалось от судилищ. Однако же мы видим из документа, очень недавно обнародованного, что в 1826 было в Испании 1223 человека, убежденных в убийстве, 1773 покушений на убийство, 1620 грабежей, из которых большая часть на больших дорогах. Если предположим, что половина уголовных преступлений, совершившихся в этот год в Испании, осталось неизвестна (а это предположение, конечно, не преувеличено), то выйдет, что в этот год было 9252 уголовных преступления, из которых 2500 убийств.

The Foreign Quarterly Review

X. Иностранка

Вокруг нее очарованье; Вся роскошь Юга дышит в ней, От роз ей прелесть и названье; От звезд полудня блеск очей. Прикован к ней волшебной силой, Поэт восторженный глядит; Но никогда он деве милой Своей любви не посвятит. Пусть ей понятны сердца звуки, Высокой думы красота, Поэтов радости и муки, Поэтов чистая мечта; Пусть в ней душа, как пламень ясный, Как дым молитвенных кадил; Пусть ангел светлый и прекрасный Ее с рожденья осенил, — Но ей чужда моя Россия, Отчизны дикая краса; И ей милей страны другие, Другие лучше небеса. Пою ей песнь родного края; Она не внемлет, не глядит. При ней скажу я: «Русь святая» — И сердце в ней не задрожит. И тщетно луч живого света Из черных падает очей,— Ей гордая душа поэта Не посвятит любви своей.

А. Хомяков

XI. Ей же

О дева-роза [1] , для чего Мне грудь волнуешь ты Порывной бурею страстей, Желанья и мечты. Спусти на свой блестящий взор Ресницы длинной тень! Твои глаза огнем горят, Томят, как летний день. Нет: взор открой, отрадней мне От зноя изнывать, Чем знать, что в небе солнце есть И солнца не видать.

[1] О дева-роза… — Реминисценция из стих. А. С. Пушкина, «О дева-роза, я в оковах…» (1824).

А. Хомяков

XII. Критика

а) Обозрение русской литературы за 1831 год (Продолжение)

Наложница

Поэма Баратынского имела в литературе нашей ту же участь, какую и трагедия Пушкина: ее также не оценили, также не поняли, также несправедливо обвиняли автора за недостатки небывалые, также хвалили его из снисхождения к прежним заслугам, и с таким тоном покровительства, который Гете из деликатности не мог бы принять, говоря о писателях едва известных. И под этими протекторскими обозрениями, под этими учительскими порицаньями и советами большая часть критиков не удостоила даже подписать своего имени [1] .

[1]… большая часть критиков не удостоила даже подписать своего имени. — Анонимные рецензии на поэму Баратынского «Наложница» появились в журналах; «Московский телеграф». 1831. Ч. 38, № 6. С. 235–243; «Сын Отечества и Северный архив». 1831, № 31. С. 55–58, 59–63.

Такого рода литературное самоуправство нельзя не назвать, по крайней мере, странным. Но оно покажется еще страннее, когда мы вспомним, что те же самые критики, которые поступали таким образом с Баратынским, большую половину статей своих о его поэме наполнили рассуждениями о нравственных и литературных приличиях.

Мы припомним это обстоятельство, говоря о характере литературы нашей вообще; теперь обратимся к самой поэме 29* .

По моему мнению, «Наложница» отличается от других поэм Баратынского большею зрелостью в художественном исполнении. Объяснимся.

29 Большая часть критиков «Наложницы» опровергали сами себя и друг друга; но самый полный разбор поэмы, самые благовидные обвинения; самое отчетливое опровержение присовокупленного к ней предисловия находится в разборе «Наложницы», напечатанном в X нумере «Телескопа»[2]. В конце этой книжки «Европейца» читатели найдут ответ на этот разбор, и он же может служить ответом и на остальные критики Баратынского поэмы.

Читая «Эду», мы проникнуты одним чувством, глубоким, грустным, поэтически-молодым, но зато и молодо-неопределенным. Воображение играет согласно с сердцем; в душе остаются яркие звуки; но в целом создании чего-то недостает, и есть что-то недосказанное, что-то неконченное, как в первом порыве чувства, еще не объясненного воспоминаниями. Наружная отделка «Эды» имеет недостатки такого же рода: поэт часто увлекается одним чувством, одним описанием, прекрасным отдельно, но не всегда необходимым в отношении к целому созданию. Одним словом, в поэме не все средства клонятся к одной общей цели, хотя главное чувство развито в ней сильно и увлекательно.

В «Бальном вечере» [3] , напротив того, стройность и гармония частей не оставляют ничего желать в художественном отношении. Все соразмерно, все на месте; каждая картина имеет надлежащий объем; каждому описанию показаны свои границы. Но, несмотря на эту мерность частей, господствующее чувство проистекает из них не довольно ясно и звучно, и если в «Эде» недостает пластической определенности и симметрии, то в «Бальном вечере» мы хотели бы видеть более лирического единства и увлекательности.

[3] В «Бальном вечере»… — Речь идет о поэме Баратынского «Бал».

То и другое соединено в «Наложнице», где главной мысли соответствует одно чувство, выраженное ясно и сильно, развитое в событиях, соответственных ему и стройно соразмеренных.

Но эта художественная зрелость, которою отличается последняя поэма Баратынского от прежних, не составляет еще главного достоинства изящных произведений. Художественное совершенство, как образованность, есть качество второстепенное и относительное; иногда оно, как маска на скелете, только прикрывает внутреннюю безжизненность; иногда, как лицо благорожденной души, оно служит ее зеркалом и выражением; но во всяком случае его достоинство не самобытно и зависит от внутренней, его одушевляющей поэзии. Потому, чтобы оценить как должно поэму Баратынского, постараемся определить общий характер его поэзии и посмотрим, как она выразилась в его последнем произведении.

Музу Баратынского можно сравнить с красавицею, одаренною душою глубокою и поэтическою, красавицею скромною, воспитанной и столь приличной в своих поступках, речах, нарядах и движениях, что с первого взгляда она покажется обыкновенной; толпа может пройти подле нее, не заметив ее достоинства; ибо в ней все просто, все соразмерено и ничто не бросается в глаза ярким отличием; но человек с душевною проницательностью будет поражен в ней именно теми качествами, которых не замечает толпа [4] .

[4] Музу Баратынского… не замечает толпа. — Этот абзац представляет собой парафраз стихотворения «Не ослеплен я музою моею», в котором Баратынский дал характеристику своей поэзии. Белинский позднее писал, что «нельзя вернее и беспристрастнее охарактеризовать безотносительное достоинство поэзии г. Баратынского, как он сделал это сам в упомянутом стихотворении» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 487).

Вот отчего нередко случается нам встречать людей образованных, которые не понимают всей красоты поэзии Баратынского и которые, вероятно, нашли бы его более по сердцу, если бы в его стихах было менее простоты и обдуманности, больше шуму, больше оперных возгласов и балетных движений, точно так же как в половине прошедшего века английская публика не могла сочувствовать с Заирою, видя, что при упреках Орозмана она только плачет, и актриса, игравшая ее роль, желая произвести больше эффекта, должна была кричать и кататься по полу 30* .

30 Le sultan, — говорит Вольтер, — n'est point 'emu de la voir dans cette posture ridicule et de d'esespoir, et le moment apr`es il est tout 'etonn'e que Za"ire pleure. Il lui dit cet h'emistiche:

— Za"ire, vous pleurez!

Il auroit du lui dire auparavant:

— Za"ire, vous vous roulez par terre!

(Султан, — говорит Вольтер, — ничуть не растроган ее отчаянием, делающим ее почти смешной, а минуту спустя он удивляется, что Заира плачет. Он говорит ей:

— Заира, вы плачете!

Он должен был бы сказать ей прежде:

— Заира, вы катаетесь по земле! — фр.)[5]