Европеец

Но эта обдуманность и мерность, эта благородная простота и художественная доконченность, которыми отличаются произведения Баратынского, не составляют случайного украшения стихов его; они происходят из самой сущности его поэзии, которая, так же как поэзия Батюшкова, дышит единственно любовью к соразмерностям и к гармонии. Вся правда жизни представляется нам в картинах Баратынского в перспективе поэтической и стройной; самые разногласия являются в ней не расстройством, но музыкальным диссонансом, который разрешается в гармонию. Оттого, чтобы дать простор сердцу, ему не нужно выдумывать себе небывалый мир волшебниц, привидений и животного магнетизма; в самой действительности открыл он возможность поэзии, ибо глубоким воззрением на жизнь понял он необходимость и порядок там, где другие видят разногласие и прозу. Оттуда утверждение его, что все истинное, вполне представленное, не может быть ненравственное [6] ; оттого самые обыкновенные события, самые мелкие подробности жизни являются поэтическими, когда мы смотрим на них сквозь гармонические струны его лиры. Бал, маскерад, непринятое письмо, пированье друзей, неодинокая прогулка, чтение альбомных стихов, поэтическое имя — одним словом, все случайности и все обыкновенности жизни принимают под его пером характер значительности поэтической, ибо тесно связываются с самыми решительными опытами Души, с самыми возвышенными минутами бытия и с самыми глубокими, самыми свежими мечтами, мыслями и воспоминаньями о любви и дружбе, о жизни и смерти, о добре и зле, о боге и вечности, о счастьи и страданиях, о их цели, следах и поэзии. Эти возвышенные, сердечные созерцания, слитые в одну картину с ежедневными случайностями жизни, принимают от них ясную форму, живую определенность и грациозную ощутительность, между тем как самые обыкновенные события жизни получают от такого слияния глубокость и музыкальность поэтического создания. Так, часто не унося воображения за тридевять земель, но оставляя его посреди обыкновенного быта, поэт умеет согреть его такою сердечною поэзиею, такою идеальною грустию, что, не отрываясь от гладкого, вощеного паркета, мы переносимся в атмосферу музыкальную и мечтательно просторную.

[6] …все истинное, вполне представленное, не может… быть ненравственное. — Киреевский излагает мысль Баратынского, что правдивое изображение действительности «будет непременно нравственно», выраженную поэтом в предисловии к отдельному изданию поэмы «Наложница» (М., 1831).

Это направление поэзии Баратынского яснее, чем в других поэмах, выразилось в его «Наложнице». Я не стану повторять здесь ее содержания, давно уже известного каждому на моих читателей. Замечу только, что в этой поэме нет ни одной сцены, которая бы не привела к чувству поэтическому, и нет ни одного чувства, которое бы не сливалось неразрывно с картиною из жизни действительной, — и эти картины говорят гораздо яснее всех возможных толкований. Вместо того, чтобы описывать словами то тяжелое чувство смутной грусти, которое угнетало душу Елецкого посреди беспорядочной, развратной его жизни; вместо того, чтобы рассказывать, как эта грязная жизнь не могла наполнить его благородного сердца и должна была возбудить в нем необходимость чистой и возвышенной; как эта новая любовь, освежая его душу, должна была противоречить его обыкновенному быту; вместо всех этих психологических объяснений поэт рисует нам сцены живые, которые говорят воображению и взяты из верного описания действительности: картину ночного пированья; его безобразные следы в комнате Елецкого; окно, открытое на златоглавый Кремль, поутру, при восхождении солнца; гулянье под Новинским и встречу с Верою, маскерад, разговор с Сарою и проч., и проч. Иногда один стих вмещает целую историю внутренней жизни. Так, чтобы выразить любовь Елецкого, поэт описывает наружность Веры и прибавляет только:

Своими чистыми очами, Своей спокойной красотой, Столь благородным выраженьем Сей драгоценной тишины, Она сходна была с виденьем Его разборчивой весны [7] .

Он встречается с Верою в театре:

Елецкой, сцену забывая, С той ложи не сводил очей, В которой Вера Волховская Сидела, изредка встречая Взор, остановленный на ней. Вкусив неполное свиданье, Елецкой приходил домой Исполнен мукою двойной; Но, полюбив свое страданье, Такой же встречи с новым днем Искал в безумии своем.

[7] В цитате пропущена вторая строка: «Своими детскими устами». Курсив Киреевского.

Как несколько слов представляют весь характер Веры, и начало ее любви, и ее будущую участь:

Природа Веру сотворила С живою, нежною душой; Она ей чувствовать судила С опасной в жизни полнотой. Недавно дева молодая, Красою свежею блистая, Вступила в вихорь городской. Она еще не рассудила, Не поняла души своей; Но темною мечтою в ней Она уже проговорила. Странна ей суетность была; Она плениться не могла Ее несвязною судьбиной; Хотело б сердце у нее Себе избрать кумир единой, И тем осмыслить бытие. Тут романтические встречи С героем повести моей

Но судьба обманула сердце бедной Веры: жених ее погиб, все ее мечты счастья разрушены навсегда, — и весь ужасный переворот в душе ее поэт рисует одною картиною, ощутительно ясною, глубоко обдуманною и вместе поразительно простою и обыкновенною:

В ту ж зиму, с дядей-стариком, Покинув город, возвратилась Она лишь два года потом. Лицом своим не изменилась; Блистает тою же красой; Но строже смотрит за собой: В знакомство тесное не входит Она ни с кем. Всегда отводит Чуть-чуть короткий разговор. Подчинены ее движенья Холодной мере. Верин взор, Не изменяя выраженья, Не выражает ничего. Блестящий юноша его Не оживит, и нетерпенья В нем не заметит старый шут; Ее смешливые подруги В нескромный смех не вовлекут; Разделены ее досуги Между роялем и канвой; В раздумье праздном не видали И никогда не заставали С романом Веры Волховской; Девицей самой совершенной В устах у всех она слывет. Что ж эту скромность ей дает? Увы! тоскою потаенной Еще ль душа ее полна? Еще ли носит в ней она О прошлом верное мечтанье И равнодушна ко всему, Что не относится к нему, Что не его воспоминанье? Или, созрев умом своим, Уже теперь постигла им Она безумство увлеченья? Уразумела, как смешно И легкомысленно оно, Как правы принятые мненья О романтических мечтах? Или теперь в ее глазах, За общий очерк, в миг забвенья Полусвершенный ею шаг Стал детской шалостью одною, И с утонченностью такою, Осмотру светскому верна, Его сама перед собою Желает искупить она? Одно ль, другое ль в ней виною Страстей безвременной тиши Утрачен Верой молодою Иль жизни цвет, иль цвет души.

Это описание Веры служит одним из лучших примеров того, как самые обыкновенные явления в жизни действительной получают характер глубоко поэтический под пером Баратынского. Я не говорю уже об изображении Сары, лучшего, может быть, создания в целой поэме.

Однако, несмотря на все достоинства «Наложницы», нельзя не признать, что в этом роде поэм, как в картинах Миериса [8] , есть что-то бесполезно стесняющее, что-то условно-ненужное, что-то мелкое, не позволяющее художнику развить вполне поэтическую мысль свою. Уже самый объем поэмы противоречит возможности свободного излияния души, и для наружной стройности, для гармонии переходов, для соразмерности частей поэт часто должен жертвовать другими, более существенными качествами. Так самая любовь к прекрасной стройности и соразмерности вредит поэзии, когда поэт действует в кругу, слишком ограниченном. Паганини, играя концерты на одной струне, имеет, по крайней мере, то самолюбивое утешение, что публика удивляется искусству, с которым он побеждает заданные себе трудности. Но многие ли способны оценить те трудности, с которыми должен бороться Баратынский?

[8]… в этом роде поэм, как и в картинах Миериса… (и далее) — Это место статьи вызвало обмен мнениями в переписке И. В. Киреевского с Пушкиным. 4 января 1832 г. Пушкин писал: «Ваше сравнение Баратынского с Миерисом удивительно ярко и точно. Его элегии и поэмы точно ряд прелестных миниатюров; но эта прелесть отделки, отчетливость в мелочах, тонкость и верность оттенков, все это может ли быть порукой за будущие успехи его в комедии, требующей, как и сценическая живость, кисти резкой и широкой» (Пушкин. Т. 15. С. 10). Киреевский ответил на это: «Говоря, что Баратынский должен создать нам нового рода комедию, я основывался не только на проницательности его взгляда, на его тонкой оценке людей и их отношений, жизни и ее случайностей, но больше всего на той глубокой, возвышенно-нравственной, чуть не сказал гениальной деликатности ума и сердца, которая всем движениям его души и пера дает особый поэтический характер и которая всего более на месте при изображениях общества» (Там же. С. 19, 20).

Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что публика наша до тех пор не поймет всей глубокости и всей поэзии оригинального взгляда на жизнь, которым отличается муза Баратынского, покуда он не представит его в произведении, более соответствующем господствующему направлению его воображения. Баратынский, больше чем кто-либо из наших поэтов, мог бы создать нам поэтическую комедию, состоящую не из холодных карикатур, не из печальных острот и каламбуров, но из верного и вместе поэтического представления жизни действительной, как она отражается в ясном зеркале поэтической души, как она представляется наблюдательности тонкой и проницательной, перед судом вкуса разборчивого, нежного и счастливо образованного.

И. В. Киреевский

b) О Бальзаке

(соч. Эмиля Дешана [1] , Emile Deschamps)

Когда некоторые люди с отличным дарованием первый раз пытались выйти из колеи, проложенной древней литературой, то критике не много было работы: она через вылитую форму, приноровленную к каждому роду, пропускала все мощные произведения современников и вынимала их оттуда ощипанными, искаженными, мертвыми. Юные писатели, негодуя, доказывали, что такие меры несправедливы, неблагонамеренны… Напрасно! Критика оглохла и на старости лет не могла изменить своих привычек. Тактика с нею переменилась: ее уверяли, будто переводят с немецкого, с испанского, с китайского. Поэты окрестили чудными именами свои произведения, оды назвали балладами, трагедии драмами, драмы сайнетами.… Бедная не опомнилась среди неизвестной ей номенклатуры, и после некоторых насмешек, некоторых схоластических доводов, она смешалась, помешалась и, наконец, утонула в потоке непонятных ей произведений.

[1] Дешан Эмиль (1791–1871) — французский поэт и критик.

Явилась новая критика, великая, плодотворная критика красот [2] , как называет ее Шатобриан. Все, шедшие с верою в обетованную землю свободного искусства, нашли к ней краткий путь, и никто не погиб на дороге. Публика с восторгом встречает новые творения и не беспокоится о том, новый ли этот род или измененный старый. Читатели разделяют презрение Альфреда де Виньи к церемонному слогу, к приглаженной учтивости и к общей торной дороге [3] ; прозаизм наскучил всем. Парадокс, что нет романтизма, а есть литература 19-го века, сделался теперь пошлой истиной, и слова классицизм и романтизм слышны только вдали, как редкие ружейные выстрелы после оконченной битвы. Всякое литературное произведение, удостоенное внимания критики, носит на себе печать новой эпохи, а печать ее: поэзия. Поэзия полной чашей разливается в драмах, романах, листках, в обозрениях. Каждый день на нее неисчислимый расход! Не знаешь, какое имя дать тысячам новых литературных творений, которых я охотно бы назвал именем их автора: Мериме, Жанень [4] , Стендаль, Бальзак, Брюкер [5] , Сю [6] , Поль-Лакруа [7] и пр. Кроме отличительного знамения эпохи, каждый из этих писателей имеет собственную физиономию, свой характер, известный уже публике. 19-й век нашел уже столько же способов писать, и писать хорошо, сколько оба века, его предшественники.

[2]… великая, плодотворная критика красот… — Цитата из статьи Ф. Р. де Шатобриана «О Литературной летописи, или Литературе до и после Реставрации» (1819).

[3] … к приглаженной учтивости и к общей торной дороге… — Цитата из статьи А. де Виньи «Письмо лорду *** по поводу премьеры, состоявшейся 24 октября 1829 года, и о драматической системе» (1830).

[4] Жанень — Жанен Жюль Габриэль (1804–1874), французский писатель, критик и журналист.

[5] Брюкер Рэймон (1800–1875) — французский писатель.

[6] Сю Эжен (1804–1857) — французский писатель.

[7] Поль-Лакруа — Лакруа Поль (1806–1884), французский писатель.

Как бы ни было оригинально название книги, но для книгопродавцов и для публики оно никогда не бывает так привлекательно, как имя пера. Надеюсь, что скоро его только будут ставить на заглавной листке. Горе тогда подражателям, без корня растущим у подножия питательных дерев! Поневоле закаетесь быть чем-нибудь самоценным! Многие писатели почувствовали, что название тройное, четверное не выразит внутреннего содержания их произведения и, соображаясь с обычаем, дали ему первое попавшееся имя: Черной и Красной, Плик и Плоп, и пр. Аноним может изобрести какой-нибудь характеристический знак, по которому его узнать можно (характеристика должна находиться в самой книге), напр.: гильотину, воздушный шар, якорь или иной какой иероглиф [8] , подобный тому, который г. Бальзак взял эпиграфом к своей «Peau de chagrin» 31* .

[8]… иной какой иероглиф… — Бальзак предпослал «Шагреневой коже» необычный графический эпиграф — горизонтальную волнистую линию. Этот эпиграф взят из романа английского писателя Л. Стерна «Тристрам Шенди». Подобная волнистая линия, которую чертит один из персонажей стерновского романа капрал Трим, символизирует изгибы человеческой судьбы.

31 «Шагреневой коже» (фр.)

Г. Бальзак издал в свет Вальтерскотовский роман (по собственному его выражению), где есть заманчивость, страсть и многие невероятности; потом издал несколько «Картин частной жизни», являющих быстрые успехи и труд усовершенствованный. Оба творения приобрели ему славу; третье, на котором не поставил он имени, еще больше. В предисловии к Peau de chagrin неужели автор не шутя жалуется на недоброжелательные нападки за его «Физиологию супружества»? Мы с удовольствием узнали в любезной, остроумной его защите, что г. Бальзак не стар, не ветрен, не пьяница; с удовольствием прочли любопытный разбор разногласия и согласия, встречающиеся между характерами авторов и характерами их творений, психологическое рассуждение о чудесной способности гениальных людей изобретать ужасные преступления, не переставая быть образцами кротости и добродетели. В том же предисловии г. Б. говорит, что «Физиология супружества» была с его стороны попытка, как возвратиться к насмешливой, тонкой литературе 18-го века. Не знаю, что понимает автор под тем литературным противодействием, которое нам обещает; но знаю, что если подозрительная насмешливость, с которой он смотрит на человечество, вспоминает Вольтера и Рабеле [9] , так же как и некоторые его фразы, то искусственная часть его дарования, неотъемлемо принадлежит нынешнему веку.

[9] Рабеле — Рабле Франсуа (1494–1553), французский писатель-гуманист,