Гаситель

Айнар скрежетнул зубами.

— Тут еще два отличных ломтя. Свежие, с кровью и пряностями. Тесхенскими пряностями, — уточнила Линнан. — А еще грибной бульон и печеный с салом картофель. Ах да, совсем забыла про пирожные. Смотри, — теперь она взяла в свободную руку эклер и раздавила его, по пальцам жирными потеками поползла желтая начинка.

На угли упала капля. Айнар сдержался, не кинулся вылизывать эту грязь, зато Линнан коснулась липкого пальца кончиком языка.

— Ты голоден.

— Не слишком, — Айнар сглотнул слюну в очередной раз, но спазм в желудке подавить не сумел и скривился. — Я хорошо выспался, появился аппетит. Не более того.

— Лжец из тебя скверный, — Линнан покачала головой. — Прошло трое суток с твоей последней трапезы.

«Ах вот почему в живот как гвоздей напихали».

— Ты умираешь от голода, и ты умрешь, если не примешь мои условия.

Ломтики картофеля золотились в окружении белой чесночной подливки. Стейк истекал горячим соком. Эклеры возвышались горкой — три штуки, не считая уничтоженного.

— Дешево ж ты меня купить собираешься, — сказал Айнар. — За тарелку жратвы.

— Ты никогда большего и не стоил, раб! — Линнан схватила еще один ломоть стейка — в две ладони, не меньше. Пепел осыпался в ту же секунду. Серый бесплодный пепел.

«Почему бы и не согласиться. Я ведь могу потом отказаться, верно? Я стоял на эшафоте, и меня готовились сжечь, а потом я взорвал Светоча живьем. Они просто люди. Ничего дурного не случится, если я…»

От запаха кружилась голова. Голод усилился настолько, что превратился в тошноту.

— Не выйдет, — Айнар отвернулся.

Он уже знал: в пепел обратится все. Даже поднос. Светочи сжигают еду, металл — и целые деревни.

— Тогда оставайся в своей темноте! — крикнула Линнан. Единственный уцелевший глаз мигнул напоследок красным.

Алым, в тон крови на губах.

Корень таума горький с характерным железистым привкусом. Приправленная молочайным соком кровь.

«Пей».

Его рвет солью и водой. Вода с солью.

«Пей».

Молочай, кровь, вода, соль.

Словно некая формула из элементов, сложи и получишь результат.

— Воосцы используют алхимию, — говорит тот, кто вливает в рот корень таума, а потом меняет перевязки на ранах. Самая большая на бедре: огромная синяя рыба, название которой так и не узнал, пыталась сожрать. Зубы у рыбы были желтые с прозеленью, воняли тиной, утопленником. Наверняка, рану приходилось промывать много раз, чтобы не загнила. — Но ты способен на большее, я знаю.

Мужчина типичный глеорец. Высокий, статный. Чуть более смуглый, чем обитатели туманного Могро или окрестных земель — несложно догадаться, что он прожил несколько месяцев или лет в Воосе.

Еще до того, как Глеора вступила в войну со свободным народом?

Или уже после?

— Пей, пей. Мальчишка. Я думал, ты будешь старше. Искал тебя почти пятнадцать лет, сбился со счета… столько времени потеряно. Но ты еще мальчишка, потому — ничего страшного. Пей.

Он пил.

Мужчина с завязанными в хвост волосами. Волосы цвета темного золота — золота, что лежало на дне морском. Течения в Кривом море неверные, сегодня холодные, завтра теплые, только самые опытные моряки с помощью Искр предсказывают поведение — говорят, что не столь полагаются на Искры, сколько на приметы, вроде того, насколько высоко прыгают летучие рыбы и насколько низко летают чайки с альбатросами.

— Пей.

Он дает еду. Рыба, водоросли, запеченные моллюски. Снова рыба. Невкусно, горько. Пей. Ешь.

Тебе надо жить.

Это он так говорит.

— Я спас тебя, чтобы ты изменил мир, — говорит однажды.

Они в маленькой хижине на берегу моря. Кривое море по ночам светится зеленым, зарево висит на горизонте и расплывается по волнам, отчего черное соединяется со светом, перемешивается, как земля и трава. Берег всегда влажный. Песок красноватый с золотым блеском, будто под цвет волос моряка. Узловатые водоросли подбираются к хижине, но умирают, засыхая, не достигнув порога.

По другую сторону от моря гряда леса. Это лес Цатхан — вотчина диких Искр.

Нестрашно.

— Ты выйдешь отсюда и станешь чем-то другим. Я сделаю тебя другим. Светочи хотят, чтобы ты…

«Эрик Камерр».

Так зовут мужчину, и он вовсе не похож на работорговца. Он одет как моряк, а правую руку держит у пояса, словно готовясь выхватить меч. Никакого меча у него нет. Только хижина у моря, рыба, водоросли, корень таума.

Эрик Камерр.

Питье на вкус все сильнее отдает медью и кровью.

Кровь Эрика Камерра прольется так скоро.

Айнар проснулся. Крик еще звенел эхом. На губах остался железистый вкус: кровь и горечь, на сей раз — от голодной желчи. Болью свело подреберье, спазмы приходили то реже, то чаще. Откуда-то Айнар знал, что если ничего не есть еще несколько дней, то потом вообще перестанет хотеться, и заявись Линнан эт Лан хоть с целой горой деликатесов, Айнар даже не повернет голову в сторону пищи, а запах мяса, картофеля, жареного лука или карамелизованного сахара вызовет лишь омерзение вплоть до нового приступа голодной тошноты.

Айнар добрался в темноте до умывальника и выпил воды. От нее становилось легче. Потом ползком — обратно, кровать словно поднималась на несколько метров каждый раз, и он боялся, что не хватит сил вскарабкаться, просто останется валяться на ледяном полу. Это не имело значения. Он терял тепло. Он остывал.

«Долго не задержусь».

Что-то внутри паниковало, поминало каких-то белок, какую-то Ленку. Это оно называло Айнара «Билли».

«Заткнись».

Свет мучителен, но и темнота немногим лучше. Свет выжигает все живое, как огонь в кузне, а в темноте заводится плесень, мыши, черви, призраки. Призраков вокруг стало многовато.

— Я убил Эрика Камерра, — произнес Айнар. Он знал об этом, и его это не беспокоило. Эрик Камерр — работорговец. Хотел продать раба Айнара Венегаса, которого вытащил после кораблекрушения. Все остальные погибли, даже господа, ехавшие в Воосу то ли воевать, то ли помогать войскам, ему же, крепкому и сильному, удалось разорвать путы гребца и плыть, захлебываясь солью, пока море не выплюнуло на сушу.

— Эрик Камерр меня спас.

Говорить вслух с собою плохая привычка. Айнар догадывался, сил не все равно не хватает на полноценную речь, он издает только жалкие нечленораздельные звуки.