Гаситель

— Нет, все честно. На самом деле, ты знаешь, что увидишь.

Позже Айнар думал: знал. Ну правда — знал. И все-таки закричал, когда дернул рычаг, и за решетками разглядел знакомое белое сияние, а в нем — скованных цепью Иванку и Зоэ Кейпер. Обе беззвучно кричали, застыли в мгновении крика — лица исказились почти неузнаваемо. Айнару пришлось смотреть на волосы, бесцветные и рыжеватые. Казалось, что они сидели в одной позе несколько лет. Или месяцев. Точно — недель.

На белизну пола из-под кандалов на руках и ногах стекала густая, похожая на красное масло, кровь.

Глава 21

Иванка дернулась от дуновения свежего ветра. Ей не хотелось просыпаться, не хотелось приходить в себя; она не вспомнила бы, сколько дней или недель провела вот так — в одной связке с Зоэ, пока железные браслеты грызли и грызли их соединенные запястья и голени. Ей снилась Курица: голодная псина привела целую стаю, всех блохастых шавок Собачьего Рынка, и лишайные дворняги, превратившись в чудовищных монстров, грызли и глодали их. Лоскут за лоскутом обдирали кожу. Проглатывали куски мяса, но мяса им не хватало — тонкие руки, худые, костлявые. Тогда твари принимались перемалывать кости, отвратительный хруст раздавался в тишине, в белой темноте.

Иванка просыпалась.

Никаких собак: только клыкастые оковы.

Зоэ дышала над ухом: обычно ровно, порой чуть прерывисто. Светочи с ними что-то сделали — заморозили все внутренности, не хотелось ни есть, ни пить, ни избавляться от телесных отходов. Иванка догадывалась: вовсе не из человеколюбия они это сделали, просто кровь вытекала медленно, боль растягивалась бесконечно, а не примени магию — обе девушки давно бы отправились в мир иной, где, говорят, вечный свет и благословенное сияние.

Если оно похоже на камеру Пылающего Шпиля, то Иванка точно не хотела умирать: слишком страшно.

Боль возвращалась и повторялась: почти всегда на грани терпимости, не настолько, чтобы орать в голос. Хруст костей, рвущиеся мясные волокна. Кровь вытекает медленно, крохотная капля за еще более густой. Если зажмуриться, то невидимые псы вонзают клыки в живот, бедра, срывают зубами полоски, а потом зубы превращаются в раскаленные палки — из гибкой орешниковой древесины, она вымочена в соленой воде. Розги получаются тонкие и такие податливые, что из них можно сделать пояс. Бьют такими с оттяжкой, длинными ударами — палач задерживает дыхание, когда орешник вонзается в кожу, отнимает розгу не сразу. За деревом следует полоска сначала кожи, потом кровавой плоти, потом брызги свежего мяса и крови.

Иванка просыпалась: ни собак, ни орешниковых розог.

Откуда она вообще узнала про розги? Отец драл ей уши, мать однажды отхлестала мокрой тряпкой, когда Иванка едва не перевернула на себя огромный раскаленный котелок с супом — было не так больно, как обидно, потом поняла: мама просто жутко перепугалась.

Ее не били розгами.

Иванка понимала: это кошмары Зоэ. Она не рассказывала, что с ней делали Удо и Фран Кейперы, прятала свои шрамы по одеждой, а теперь кошмары выливались вместе с кровью.

Было и другое, хуже розог. Узловатые пальцы с желтыми ногтями на бедрах, на груди. Щипки с тихим хихиканьем. Встань на колени и сними рубашку. Ты должна быть хорошей девочкой и показать, что у тебя под ней. Стыд, желание закрыться. Снова боль — теперь между ног.

Иванка не испытывала ничего подобного, но она знала, что такое эта боль.

«Мне-то полегче жилось», — сквозь липкий, отвратно-грязный кошмар пыталась думать Иванка. А еще она знала, что видит Зоэ: огонь, много огня, а потом под ногами хрустит детский череп. Действует ли на нее кошмар? Судя по коротким вскрикам — да.

«Прости».

Они пытались заговорить друг с другом, когда мучения слегка отступали, но едва произносили хоть слово, как накатывало заново. Приходилось кричать. Не говорить. Светочи не хотели, чтобы они говорили.

Кто-то словно стоял за спиной Иванки. У него был шепчущий мягкий голос.

Он рассказывал.

«У тесхенцев есть такая пытка: режут верблюда, срезают толстую, плотную меховую шкуру. Осужденному бреют голову — налысо, наголо. Мужчине или женщине, неважно. А потом заворачивают обритый череп в верблюжью шкуру, и не позволяют прикасаться, чтобы не снял. Такого человека кормят и поят, но обычно казнь убивает на восьмой-десятый день, когда шкура съеживается настолько, чтобы раздавить теменные кости. Некоторые умирают от расплодившихся опарышей: личинки любят перебираться с гниющей кожи в глаза или в уши несчастных жертв. Один из тридцати выживает, верблюжья кожа навсегда прирастает к голове — и человек забывает все. Имя отца и матери, собственное имя. Он может выполнять простую черную работу, и все называют его «безголовым».

С каждым словом на лбу и затылке Иванки затягивалась смрадная гниющая кожа, но вместо забытья вспыхивало белым: снова камера, железо. Костлявая спина Зоэ, ее прерывистое дыхание. Редкие крики. Она кричала всего несколько раз. Иванка чаще.

Может, Зоэ не такая уж избалованная городская штучка.

Если они выберутся отсюда, думала Иванка в перерывах между видениями пыток, я признаю это и попрошу прощения.

Лужа крови натекла небольшая: стакана два или три. Белая камера и почти черная маслянистая жидкость подсказывали, что не стоит ждать быстрой смерти. Они пробрались в Пылающий Шпиль и ранили Светоча. Они, вероятно, заслуживали еще более жуткой участи.

Однажды Зоэ все-таки сказала:

— Хочу умереть.

И всхлипнула.

Иванка промолчала, терпя очередной приступ боли — это были всего лишь собачьи морды в открытом дымящемся нутре.

«Я тоже».

А потом дверь открылась. Они уставились на Айнара: бледного, несмотря на природный смуглый оттенок кожи. Изможденного. Живого.

— Помоги, — почти выговорила Иванка.

Зоэ ее опередила:

— Уходи. Убей нас и уходи.

«Нет, не надо!»

Иванка не хотела умирать. Смерть — это совсем все. Даже если говорят, будто на той стороне обретаешь вечное блаженство и свободу духа, но ей и здесь неплохо. Она бы пнула Зоэ или укусила ее хотя бы, да обе сидели спина к спине — ничего не поделаешь. Пришлось противно зашипеть.

Айнар стоял и смотрел. Чуть пошатывался. Иванка уже видела его таким — в первые дни после того, как забрали от границы леса, раненого и умирающего; покрытый испариной лоб, обметанные, обветренные губы.

— Ну? — Зоэ даже щелкнула зубами, почти как Курица. — Убей и будь свободен, могущественный Гаситель!

Иванка затаила дыхание.

«Гаситель», — так назвала Айнара женщина с многоцветными глазами и волосами; невероятно-красивая — как последний вздох, как луч света, застывший в зрачке мертвеца. Ее звали Линнан эт Лан. Она сожгла Малые Ручейки. Она просто подняла руки и начался огонь, ни мать, ни отец, ни братья, ни маленькая Томмека не успели даже выдохнуть, даже испугаться по-настоящему. Смерть от огня страшная, грязная — Иванка как-то слышала, чей-то кум или сват уснул с чересчур разожженным очагом, а сторожевую Искру поставить забыл. Очаг вышел из своего каменного ложа, да и спалил всех. «Орал, бедолага, до последнего», — говорили взрослые. С Малыми Ручейками вышло иначе.

Айнар говорил: бывает невероятный жар. Посмотри на солнце, твердил он, поднимая голову и приглаживая свои вьющиеся темные волосы, это чистый жар, и если ты хотя бы на миллион миль приблизишься, то даже вздохнуть не успеешь, как превратишься в пар. Иванка ему не верила.

Но потом увидела, каково это. Светоч была солнцем.

И Светоч боялась его, Гасителя.

А еще ее звали Линнан эт Лан — и глаза у нее были живые, настоящие, когда в глазницу вошел каменный осколок, хлюпнуло по-настоящему. Потекла живая кровь. Иванка торжествовала тогда, пускай и понимая: Светоч исцелит себя, вот и все.