Гекатомба
Шрифт:
Он заканчивал очередной этюд, когда ему принесли передачу от Аглаи, сотрудников "Голоса Приморска" и коротенькие записки. Положив кисти, тщательно вытерев руки, Валера с нетерпением принялся в первую очередь читать записки. В них, как обычно, не содержалось, практически, никаких новостей, но они были для него необыкновенно дорогими и долгожданными. Ему вновь остоумными шутками пытались "поднять боевой дух" и желали "скорейшего выздоровления", под которым, естественно, подразумевался выход на свободу. Валера закончил (в который раз!) перечитывать послания и принялся разбирать продукты, прошедшие через "частое сито" многочисленной СИЗОвской обслуги. Передачи для него готовились всей редакцией, но в общую торбу их всегда паковала дома Аглая, не забывая сунуть в посылку какой-нибудь засушенный цветок или стебелек. Вот и в этот раз Валерка, с теплым чувством благодарности, вытащил из сложенного вдвое листка засушенную веточку сиреневых дубков, к сожалению потерявших первоначальный, насыщенный
Предварительно посмотрев в глазок, в камеру, распахнув дверь, ворвались вооруженные контролеры, готовые в любую секунду отразить нападение содержащегося в ней подследственного. Но то, что они увидели, не имело ничего общего ни с нападением, ни, по всей вероятности, с симуляцией.
Гладков стоял посередине камеры в напряженной позе, но не изготовившимся к прыжку, а, напротив, как человек, чьи ноги, словно вросли в пол, замурованные в бетон. Жилистые, длинные руки были согнуты в локтях и плотно притянуты к туловищу на уровне груди. В кулаке правой, меж побелевших пальцев торчали отстатки судорожно смятой цветочной ветки. Но самым поразительным было лицо - бледное, с капельками пота на лбу и совершенно пустыми, ничего не выражающими глазами, которые походили на незрячие. Губы исказила кривая, жесткая усмешка, обнажив ровный, белоснежный оскал, сквозь который, то нарастая, то стихая, и вырывался ничего общего не имеющий с человеческим голосом, вой. Но самое удивительное было в том, что вокруг него образовалась странная, похожая на северное сияние, тонкая ослепительная аура, переливающаяся нестерпимо яркими цветами и особенно интенсивная в области рук и головы.
Охрана в изумлении, остолбенев, замерла на пороге. До людей в форме не сразу дошло, что стоящий перед ними человек способен на вразумительную, нормальную речь. И тем не менее он говорил - с трудом, через силу и как это ни странно, учитывая его внешний облик, с мукой и болью.
– Позовите следователя... срочно. Ей грозит смертельная опасность... Пожалуйста,предупредите ее. Ей нельзя идти к нему... Он убьет Мавра, пожалуйста, я прошу вас, спасите Мавра...
Голова Гладкова неестественно дернулась, рот широко открылся, глаза закатились, сверкнув голубоватыми белками, и он со стоном стал медленно заваливаться навзничь. Медленное падение перешло в стремительное. Пораженная происходящим охрана не успела вовремя отреагировать на дальнейшее. Ноги Валеры подкосились и он рухнул на спину, рассекая затылок об острый угол окантованной железным уголком и привинченной к полу табуретки. Аура мгновенно потеряла свой ослепительный блеск и начала гаснуть, как будто кто-то невидимый снижал напряжение до полного его отключения.
Задетый при падении рукой Гладкова мольберт с глухим стуком опрокинулся в узкий проход между поднятой на день койкой и столом. С него, как изящная яхта со стапелей, легко и свободно соскользнула картина. Она, как и лежащий на полу человек, тотчас приковала к себе внимание находившихся в камере людей, представ в этой скорбной, угрюмой и фантастически неправдоподобной обстановке печальным, но поразительно светлым и милосердным Ангелом, как возможным предвестником грядущего...
На куске прямоугольного картона разлились половодьем акварельные краски. Укутанный в невесомую, тонкую и белоснежную паутину, на картине буйно расцветал весенний сад. Под деревьями просматривались, похожие на призраков, очертания двух мужчин и огромной собаки. Все трое стояли, подняв вверх головы. А над садом... Над садом застыло яркое, цветное пятно. Это было изображение маленькой девчушки с развевающимися по ветру огненно-рыжими волосами, на лице которой застыло возбужденно-радостное и счастливое выражение неописуемого восторга. Поражала не столько сама девочка, ее жизнерадостность и красота, сколько то, каким образом она была запечатлена на картине. В нижнем углу, слева, было написано, по всей видимости, название картины. Она называлась... "ЭДЕМ"...
– Давно это было?
– спросил Звонарев у сидящего напротив Горина.
Тот неопределенно пожал плечами:
– Да как тебе сказать, я на часы не смотрел. Где-то между десятью и двенадцатью утра.
Юра машинально бросил взгляд на собственные часы, отметив время семнадцать двадцать две.
– Когда он обещал
позвонить?– спросил Звонарев, с аппетитом доедая тарелку с первым блюдом.
– Сказал, не раньше пяти, - ответил Славик.
– Юра, - поинтресовался он осторожно, - а что, собственно, происходит, ты можешь сказать?
Звонарев остро взглянул на собеседника, словно решая, посвящать того в существо дела либо нет.
Они сидели вдвоем в маленькой уютной кафешке, куда по скудости зарплаты и семейного бюджета неоднократно забегали многие оперативники. Цены в кафе, не в пример другим подобным заведениям, были вполне приемлемыми и что особенно радовало - кормили здесь вкусно, сытно да и персонал был, на редкость, доброжелательный и грамотный. Посетителями кафе являлись, в основном, люди среднего достатка, а по выходным нередко можно было встретить семейные пары с детьми.
Хозяин кафе - пожилой, добродушный толстячок Рубен Вартанян, назвавший свое заведение просто и без затей - "Арарат", слыл в округе типичным представителем кавказских народов. Но не этого, бесславного и позорного времени, в котором славянские наци дали им презрительное и уничижительное прозвище "лицо кавказской национальности", а тех - уже основательно подзабытых и нами преданных лет, когда Кавказ у большинства людей ассоциировался с незнающим границ знаменитым гостеприимством и радушием, талантливой интеллигенцией, шедеврами мировой культуры, всемирными достижениями спортсменов.
После памятных событий на Кавказе, развязанных бездарными политиками, межнациональных конфликтов и последующего геноцида, Рубен вместе с семьей переехал в Приморск, где с давних пор жили родственники и спустя время открыл свое кафе, впоследствии принесшее ему заслуженное уважение простых людей и постоянную головную боль в связи с бесконечными и наглыми поборами со стороны официальных властей. Впрочем, и в их среде нет-нет да встречались люди порядочные и совестливые, вот только жаль, что пересчитать их можно было по пальцам одной руки. К последним относился Юра Звонарев, в годы особого разгула демократии не раз выручавший Рубена и его заведение от "добровольных помощников в деле охраны капиталистической собственности".
Сегодня и в этот час Юрий оказался в "Арарате", пытаясь совместить полезное с приятным: впервые за целый день нормально поесть и встретиться с Гориным. Впрочем, встречу их можно было назвать случайной и незапланированной. Славик, зная о том, что с некоторых пор Юрий проявляет к Осеневу, несмотря на давнюю дружбу, повышенный профессиональный интерес, позвонил Звонареву около трех часов и предложил встретиться. Но сразу не получилось, так у обоих нашлись срочные дела. Освободившись в пятом часу, они, наконец-то, состыковались в "Арарате" или, как принято было у завсягдатаев - "у Рубена".
Предметом разговора стала просьба Осенева к Горину "пробить" номера одной, интересующей его, машины, на что Славик, со своей стороны, с готовностью откликнулся. За годы знакомства с журналистом он знал, что, во-первых, за Осеневым "не заржавеет", во-вторых, он не из тех, кто в случае чего способен подставить и выдать своих информаторов. Горин принял "заказ" и, отложив рутинные дела, принялся "пробивать". Машина числилась за отделом службы безопасности Приморска. И чтобы лишний раз подстраховаться, Славик решил встретиться с Юрой и выяснить, что вообще творится в настоящий момент вокруг "Голоса Приморска", осеневской семейки и нет ли здесь каких-нибудь сюрпризов, из-за которых потом запросто можно вылететь из органов с красочно оформленным "волчьим билетом". Все-таки на дворе не начало разудалых девяностых, да и Шугайло со своим "варяжским" дружком, новым начальником ГАИ Стасовым - не те люди, которые с радостью прижмут к груди подчиненного, уличенного в тесном сотрудничестве с прессой, и не абы какой, а с "Голосом Приморска". Не говоря уже о ведомстве полковника Панкратова. По установившейся с незапамятных времен традиции, связываться с эсбистами всегда считалось - нажить себе кучу проблем. Славик Горин не являлся по жизни ни экстремалом, ни коллекционером проблем, тем более кучками. Его вполне устраивала скромная роль "рядового милицейских будней". И теперь, видя нерешительность Звонарева и вполне понимая его, он мысленно проклинал себя за излишнее любопытство. "И на черта оно мне надо?! Меньше знаешь - меньше сквозняков в голове, от всяких там "контрольных", - ругал себя Славик.
– Мое дело: пост принял - пост сдал. А потом домой - морковку тереть, потому как с плохим зрением у нас делать нечего. Что увидел, то и остановил, что остановил - то, как говорится, и на ужин, и на завтрак. А на обед - госпособие, зарплатой называется.".
– Юрик, прости, я, кажется, совсем заработался. Понимать должен же, что у вас своя "песочница", и свои игрушки.
– И чтобы сгладить неловкость, быстро спросил: - Ты сейчас домой или в управление?
– У тебя есть предложение?
– хитро прищурившись, лукаво улыбнулся Звонарев.
– Мог ли бы взять чего-нибудь, для сугрева, - решительно предложил Горин.
Юрка глянул в окно, в который раз профессионально отметив стоявшую на другой стороне улицы, у противоположного тротуара, машину. Окно кафе было мокрым от слез дождя, но ему показалось, что в машине кто-то есть.