Господь

Каким мы представляли бы себе Бога, исходя только из того, что присуще нам самим? Конечно, из лучшего, что у нас есть: из действенной силы нашего ума, из чистейшего благоговения нашего сердца, из желания говорить о Нем только самое высокое, святое и совершенное... Каким был бы тогда Бог? Он был бы вездесущим. С пространством у Него вообще не было бы ничего общего, и именно поэтому Он пребывал бы внутри всякой протяженности, всякого пространства и места. Он просто был бы, поэтому все пространства и места существовали бы только в Нем, или при Нем, или в Его власти. Ничего похожего на «приход» и «уход» не было бы. Как может прийти Тот, Кто уже находится везде? Как может идти Тот, Кто находится по ту сторону всякого движения?.. Этот Бог поддерживал бы все Своей мощью. Во всем запечатлевалась бы Его мысль, но всякий раз – иным образом, в соответствии со своеобразием сущего. Все говорило бы Его языком: камень и гора, море и небосвод, дерево и животное, ребенок и взрослый, маленький человек и великие мира сего, посредственность и гений – все говорило бы. И все события говорили бы, каждое на свой лад. Конечно, не было бы «слова» Божия в том смысле, в каком его провозглашает Писание. Все было бы словом. Нельзя было бы сказать о чем-либо сказанном или написанном, что это – Его слово в большей мере, чем что-либо другое. Для имеющего уши благовествованием было бы все... Этот Бог был бы Творцом, все совершалось бы через Него. Все сущее беспрестанно порождалось бы Его творческим всемогуществом и было бы связано с Ним настолько, что существование того, чего быть не должно, стало бы неразрешимой проблемой. Для какого-либо особого делания Божия здесь не было бы места. Все, что происходит, было бы Его делом, притом именно так, как оно происходит, и согласно со своим внутренним смыслом. Не было бы никаких особых «деяний» Божиих, никаких особых предначертаний вне общих обстоятельств. Все было бы делом всесозидающей воли.

Такое представление о Боге было бы высоким, чистым, призывающим к поклонению, но то особое – что принесло нам откровение Христово было бы разрушено. Тут ведь дело именно в том, что Бог и «приходит», и «говорит», и «действует». Откровению важно преодолеть человеческое представление о Боге, и не только в его грубой форме, но также – и даже в особенности – в наиболее высокой, сияющей, превознесенной. Верно, что Бог чужд пространству и поэтому Он присутствует везде – и тем не менее, когда это было Ему благо угодно, Он пришел к нам, пребывал с нами, ушел, когда пробил час, и снова пришел в новом облике... Верно, что Бог несет все, всему дает бытие и смысл и говорит с нами через все сущее, – и тем не менее Он произнес в истории особое, целеустремленное слово, из-за которого возникли распри, относительно которого принимались решения, проявились послушание и непокорность, и люди разделились на верующих и неверующих. Верно, что все, что происходит, представляет собой результат Его вечного воздействия, источник которого находится по ту сторону времени, – и тем не менее существует особое делание Вожие во времени, составляющее основу священной истории, с которой человек сталкивается, решая, хочет ли он войти в эту историю или нет.

Благовествование Откровения заключается именно в том, что Бог таков. Но тем самым Он становится недоступным для нашего мышления. «Абсолютное существо» мы еще можем как-то представлять себе. Можем мыслить и «Бога вообще» или «богов»: могучие существа, обладающие такими-то качествами, делающие то-то и то-то. Но мы не можем собственными силами мыслить Бога, возвещаемого Писанием и открывающего Себя во Христе – «Бога живаго». Он – тайна. Чтобы Его мыслить, мы должны предоставить Христу вести наши мысли. Ведь бывает, что мы усваиваем нечто, нам чуждое, через определенного человека. Любя его, мы получаем доступ к его сердцу и уму. Проникая своим сердцем в его сердце, мы обретаем возможность почувствовать то, что недоступно нашим собственным силам. Наш ум накладывается на его ум, и наш кругозор расширяется. Верующий во Христа мыслит через Него и начинает чувствовать таинственного Бога, являющего Себя в Откровении, – таинственного и все-же столь знакомого людям, не вмещающегося в границы человеческих представлений о «высшем существе» и в то же время превосходящего божественностью «богов», которыми возвеличивает себя тварный мир. Но здесь наши понятия исчерпываются, и остается только слово, сказанное Иисусом Филиппу: «Увидевший Меня видел Отца» (Ин 14.9). Если же мы перестанем опираться на Христа, если станем мыслить сами от себя, то святая, только в Нем открывающаяся слава Божия, ускользнет от нас. Тогда мы снова будем мыслить Бога на человеческий лад: как абсолют, как основу мира, как связь всех вещей – или же, в зависимости от того, что близко нам по предрасположению или конкретному историческому моменту, как «Бога вообще», т.е. одного из богов, будь он даже единственным.

Собственно, не предполагается ли все это уже заповедью любить Бога? Обетованием, что нам будет дарована милость любить Его, и нашим опытом, согласно которому у нас действительно есть эта возможность?

Можно ли любить «абсолютное существо»? Бога, Который только всеведущ, всемогущ, вездесущ, все-свят? Да, конечно, – так, как платоник любит высшее благо: с эротической тоской по вечным ценностям. Но это еще не новозаветная любовь. Она иная. Она – как бы это сказать – она человечна! Тут говорится об Отце, Которого следует любит благоговейно-доверчивой любовью ребенка, – сына или дочери. Тут говорится о божественном брате, с Которым тебя должна связывать чистая братская любовь, и о тайне божественного жениха. Тут мы слышим о божественном Друге и Утешителе, Который «пребывает у нас» в том глубоком смысле, в каком Христос говорит это о Святом Духе. Разве возможна такая любовь в отношении «абсолютного существа»? Для того, чтобы сердце так любило Его, разве не нужно пришествие Бога? Его встреча со мной в пути! Разве не должна вырасти из этого определенная судьба? Не должен ли проявиться в своей первозданной неповторимости образ – единственно возможный не потому, что «так должно быть», но потому, что «это так»?

Можно ли молиться абсолютному существу, если оно не более, чем абсолютно? Просить его? Просить по-настоящему? Не только молитвенно поклоняться или предавать себя его воле, но говорить ему «Дай мне это»? Разве этим не предполагается, что Кто-то слышит молитву, снисходит и дарует просимое? Может ли Чистый Абсолют быть Провидением? Не только в смысле всеведущей и вездесущей воли, но в том совершенно особом смысле, который подразумевает Новый Завет, возвещая, что в мире постоянно присутствует любящий Бог, ведет за Собой любящих Его, обращает мир лицом к тем, кто ищет прежде всего «Царства Божия и правды Его» (Мф 6.33)?

Теперь слова, которые мы слышали вначале, становятся, видимо, более ясными. Мы видим, что дело здесь не в символических образах, а в реальности, хоть и не до конца постижимой. Однажды мы уже задались вопросом, что означают странные дни между воскресением Господа и Его вознесением, зачем Он задерживается на земле; теперь выявляется их новый смысл: мы должны прочувствовать оба состояния – промедление и переход. Должны убедиться в том, что христианское бытие – это не мировой процесс или историческая необходимость, но свободное делание Божие. Оно превыше законов природы и законов истории. Он действует в мире, и самым важным для нас должно быть признание свободы этого Его действия: пусть уж лучше думают, что Бог «вочеловечивается», чем пытаются подчинять Его законам мира. Повествование о тех днях дает нам возможность сопереживать, как Сын приходит от Отца, как Он возвращается к Отцу, как посылает Духа в определенное время – на Пятидесятницу, в третий час, чтобы оставаться с нами, пока не исполнится время. Вот это святое пришествие, уход в высшей свободе мы и должны ощутить.

В тех прощальных речах можно, однако, встретить и такие фразы: «Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо если Я пойду, то пошлю Его к вам» (Ин 16.7). Значит это все-таки необходимость? Если Бог-Сын не уйдет, то Бог-Дух не сможет прийти. Так написано, значит это так, – но следует отказаться от попыток объяснения этой необходимости какими бы то ни было природными или духовными причинами. Источник этой «необходимости» находится по ту сторону мира, он – в Божией бездне. Эти слова словно притекают к нам из непредставимой дали, как крайние точки движения, как последние всплески волн, возвещающие о чем-то, что происходит в области недоступного. Это слова, призывающие нас к молитвенному поклонению. Слова обетования, говорящие нам о Божием мире, о тайнах Его жизни, в которую мы будем некогда приняты, как сказано в тех же прощальных речах: «Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их, да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, – да уверует мир, что Ты послал Меня. И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино, Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня, и возлюбил их, как возлюбил Меня. Отче! которых Ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною, да видят славу Мою, которую Ты дал Мне, потому что возлюбил Меня прежде основания мира» (Ин 17.20-24).

5. «УХОЖУ ОТ ВАС И ПРИДУ К ВАМ»

Жизнь Господа во времени, Его земная деятельность и опыт кончаются не Его смертью, но тем событием, о котором Деяния Апостолов повествуют в начале первой главы. Там говорится: «Первую книгу написал я к тебе, Феофил, о всем, что Иисус делал и чему учил от начала до того дня, в который Он вознесся, дав Святым Духом повеления Апостолам, которых Он избрал, которым и явил Себя живым, по страдании Своем, со многими верными доказательствами, в продолжение сорока дней являясь им и говоря о Царствии Божием. И собрав их, Он повелел им: не отлучайтесь из Иерусалима, но ждите обещанного от Отца, о чем вы слышали от Меня. Ибо Иоанн крестил водою; а вы, через несколько дней после сего, будете крещены Духом Святым. Посему они, сойдясь, спрашивали Его, говоря: не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю? Он же сказал им: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти. Но вы примете силу, когда сойдет на вас Дух Святый; и будете Мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли. Сказав сие. Он поднялся в глазах их, и облако взяло Его из вида их. И когда они смотрели на небо, во время восхождения Его, вдруг предстали им два мужа в белой одежде и сказали: мужи Галилейские! что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо» (Деян 1.1-11).

Этим кончается Его жизнь во времени, но не жизнь Его как таковая. В Евангелиях Он показан включенным в земное бытие, связанным его условиями и ограниченным его пределами. Когда Он здесь, Его нет в каком-то другом месте; то, что Он делает теперь, не делается Им в иное время. Поэтому и повествование о Нем течет плавно и последовательно, поскольку это соответствует сущности Евангелий, как передачи благовестия... Затем происходит пасхальное событие. Он был мертв, а теперь воскресает для новой жизни: не только в «нерушимости Своего существа как такового», но и в конкретном человеческом образе. Он, Иисус Христос, вочеловечившийся Сын Божий, снова здесь, но в преображенном состоянии, а за этим следуют те таинственные «сорок дней», в течение которых Он еще находится со Своими, но уже не полностью (Деян 13). Теперь характер евангельских повествований меняется; описание событий лишается плавности, странным образом напоминая ломаную линию. Внезапно появляясь, Он исчезает снова. Рядом со странствующими учениками появляется Некто, которого они не узнают. Затем они садятся за стол; при преломлении хлеба у них открываются глаза, и Он исчезает (Лк 24.13-31). Господь стоит на полпути между временем и вечностью, и это отражается на характере изложения... Следует таинственное событие, с трудом воспринимаемое земным сознанием, – то, о котором говорит рассматриваемый нами текст: вознесение. Теперь Он оставляет их, как предсказал: «Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу» (Ин 16.28). Он уходит за пределы истории, в область свершения, где нет больше ни событий, ни судеб, но одно только вечно-живое бытие. Он уходит и вместе с тем присутствует по-новому, как Сам Он сказал: «Иду от вас и приду к вам» (Ин 14.28). Об этом возвращающемся Христе Павел говорит: Он восседает на небе одесную Отца, – но Он и в нас, и мы в нем. Он – в вечности, – но и по-новому, во времени, в глубине становления... А завершается христианская история тем последним событием, которым исполняются все свершения: пришествием Христа для суда. Тогда Он вновь будет присутствовать, но опять по-новому, в вечности. Об этом повествует Иоанново Откровение, но проблески этого Откровения появляются уже у Павла. Тогда небо становится всем.

Что такое небо, в которое Иисус был принят в тот день и которое когда-нибудь станет всем? В библейском повествовании говорится о движении ввысь. Согласно ему, Он как будто восходит от земли: означает ли это, что Небо на самом деле находится вверху? Нет, конечно. Ведь «наверху» в пространственном смысле существует только в нашем зрительном восприятии. Кроме того, мы чувствуем, что направление вверх служит лишь выражением чего-то иного. К Небу, о котором говорит Новый Завет, мы не оказались бы ближе, чем находясь на поверхности земли, даже если бы достигли Солнца или Сириуса. Это Небо бесполезно искать в бесконечности мирового пространства, так же как и в земной ограниченности... «Небо» – это и не то, что имеют в виду, когда говорят о небесном покое или о небесной красоте, подразумевая нежные движения души или прекрасные вещи, чуждые обыденному существованию. В Писании речь идет о Другом.

Чтобы понять это, нам нужно отбросить все приблизительное и дойти до самой сути: Небо – это обитель Пресвятого Бога, бытие, в котором Бог пребывает наедине с Самим Собой, оставаясь тем самым недоступным ни для какой твари, – то, что Павел называет «неприступным светом», в котором Он обитает и которого ничто сотворенное не может коснуться (1 Тим 6.16). Когда мы на улице или в доме встречаем человека, он открыт нашему взгляду. На него можно смотреть, можно его сфотографировать или описать, можно предполагать, каков он есть. Для всего этого он более или менее «открыт». Но есть в нем и нечто, скрытое от посторонних взоров: как он относится к себе самому, как воспринимает себя, свою деятельность и ответственность за нее. Чаще всего человек раскрывает себя в своем физическом, психическом, социологическом бытии, т.е. в том, что лежит на поверхности. Но в известные моменты он ускользает от наблюдения и уходит в себя – во внутреннюю сферу своего бытия, куда не допускаются посторонние. Чтобы стать открытым, он должен открыться сам, а открывается человек только в любви; тогда он не только позволяет наблюдать за собой, не только рассказывает о себе, но вверяет себя другому для живого единения. Если другой принимает его, если он и сам раскрывается, отказываясь от позиции наблюдателя и судьи и, забывая о себе, вступает в состояние чистого созерцания и любовного сопереживания, то обе личности сливаются воедино; образуется общность. Она открыта в себе самой, но опять-таки скрыта от глаз постороннего... Эта внутренняя сфера тем более недоступна, чем крупнее и глубже человек и чем значительнее решения, которые он принимает в жизни. А что, если речь идет уже не о человеке, а о Боге? Бездонном, Бесконечном, Едином? О сущей Истине и Святости? Это внутреннее бытие безусловно. Ничто не проникает в него. Бог весь – ясность, потому что Он – сама истина; Бог – свет, ибо Он полностью открыт; Он – Господь, Свободный и Сущий в собственном смысле этого слова, Которому принадлежит все бытие, и все же Он недоступен именно в этом свете, таинственен в этой истине, непостижим в этом господстве (1 Тим 6.16). Эта сокровенность Бога и есть Небо. В него вознесен воскресший Господь, не просто дух Иисуса, а весь Он, воскресший Господь, в Своей живой реальности. Но как это может быть? Ведь Бог есть дух (Ин 4.24). Как может нечто телесное быть воспринято Богом?