Господь
Шрифт:
Не чрезмерна ли эта претензия? Не мним ли мы о себе слишком много? Воистину, нет! Ведь мы не осмеливаемся даже утверждать, что мы верующие. Мы только надеемся на это и знаем, что быть верующим мы можем всегда только «со страхом и трепетом» (Флп 2.12). Но, кроме того, речь идет ведь совсем не о каком-либо личном преимуществе, не о том, что мы одареннее, или умнее, или образованнее, или благороднее, или о чем-нибудь еще в том же роде. В любом отношении христианин может быть превзойден кем угодно. Речь идет вовсе не о чем-то таком, чем мы могли бы «хвалиться» (2 Кор 11.18). То, что в нас есть – если есть – приходит от Бога, притом прежде всего как требование вести новую жизнь. То обновленное состояние, о котором шла речь, не означает никакого волшебства, никакого посвящения в тайные мистерии, никакого прорыва к более высоким формам сознания, вообще ничего подобного. Это – нечто весьма прозаическое: обращение. «Когда человек становится христианином», в него закладывается некое начало. «Быть христианином» – значит проводить его в жизнь: переделывать свое мышление по мышлению Христа, свои стремления по Его стремлениям, свою жизнь по Его примеру – и кто же здесь дерзнет заняться самовосхвалением? Путь к вере нельзя представить себе по схеме: мы – тут, а Христос – там; мы размышляем о Нем, уясняем себе, что Он прав, и решаемся перейти к Нему. Этим путем мы не пришли бы к Нему никогда. Он должен влечь нас к Себе. Мы должны просить Его послать нам Духа, чтобы мы могли прийти
Среди книг Нового Завета есть одна, исполненная жизни в особой степени: она повествует о начальном периоде христианства. Это изложенные евангелистом Лукой Деяния Апостолов[4]. В них описано, как Христос, Которому при жизни был закрыт доступ к человеческому существованию, ибо доступ к Богу открывается верой, – получает его Святым Духом. Пытаясь найти слова, которые могли бы дать нам представление о непостижимом, автор описывает таинственное событие, приуроченное к празднику Пятидесятницы и выходящее за пределы всего привычного: «При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещавать. В Иерусалиме же находились Иудеи, люди набожные, из всякого народа под небесами. Когда сделался этот шум, собрался народ, и пришел в смятение; ибо каждый слышал их говорящих его наречием. И все изумлялись и дивились, говоря между собою: сии говорящие не все ли Галилеяне? Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились, Парфяне, и Мидяне, и Еламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, и пришедшие из Рима, (прирожденные) Иудеи и прозелиты, Критяне и Аравитяне, слышим их нашими языками говорящих о великих делах Божиих? И изумлялись все и, недоумевая, говорили друг другу: что это значит? А иные; насмехаясь, говорили: они напились сладкого вина» (Деян 2.1-13).
Шум раздается с неба. Но этот «шум» – не земной грохот, как и «облако» при вознесении было не тем атмосферным явлением, которое мы обозначаем этим словом, но небесным светом и одновременно – завесой. Так и шум представляет собой небесное волнение, преизобилие, стремительно изливающееся свыше. Являются «разделяющиеся языки, как бы огненные». Это выражение – тот же лепет, старающийся выразить нечто превозмогающе-таинственное, – нечто радостное, сияющее, придающее силу речи. И это опускается на каждого из собравшихся в горнице, «это» небесное могущество, и в учениках происходит перемена. Их боязливость исчезает. Замкнутость сменяется открытостью. К ним приходит понимание, внутренняя зрелость, готовность говорить, свидетельствовать, бороться... Но исшедшее от Бога волнение ощущается и другими. Перед домом собирается толпа находящихся в это время в Иерусалиме паломников из всех стран. Они хотят знать, что здесь происходит. Тогда выступает Петр и заявляет: тем, что здесь происходит, исполняется обетование пророка, согласно которому Дух прорицания и силы изольется на всех, кто принадлежит Богу (Иоил 3.1 слл.). Ссылаясь и на другие пророчества, он неопровержимо доказывает, что возвещенное в них исполнилось в Том, Кого народ в страшные «часы власти тьмы» предал и послал на смерть. Слушатели потрясены. Они принимают благовествование, а уверовав – и крещение, и юная община, первенец Церкви, появляется на свет (Деян 2.1-13).
Вначале эта община ведет тихую жизнь, внешне пока еще полностью ограничивая себя рамками старой храмовой службы и традиционных обычаев, но в действительности, хоть и не отдавая себе в этом отчета, она уже не принадлежит им внутренне и подготовлена к тому, чтобы идти в будущее своим путем (Деян 2.41-47). Перед этим сообществом, которым овладел Дух, народ испытывает священный трепет, и вместе с тем он любит его (Деян 2.47). Прежние враги Иисуса не изменили своей позиции, но боятся народа. Поэтому они, как отмечается в Деяниях, предпринимают против апостолов две вылазки, которые, однако, ни к чему не приводят (Деян 4.2 и 5.17).
Тем не менее кризис назревает. Первоначально апостолам приходится заботиться обо всем, поэтому на них лежит также и призрение бедных, вдов и сирот. Но обязательства разрастаются так, что наступает момент, когда дальше так продолжаться не может. «Забота о столах» не должна отвлекать их от главных задач, поэтому они назначают помощников, разумных и исполненных Святого Духа людей, которые должны будут нести это служение. Их семь, по числу существующих в городе округов, и называются они диаконами (Деян 6.1-6). Один из них – Стефан. Должно быть, это был чудесный человек. Какой-то просветленной силой веет на нас из повествования о нем. Предание и его восприняло неправильно, как и Иоанна, превратив Стефана в мечтательного и чувствительного юношу. В действительности это был человек, могучий духом, в спорах заставлявший противников ощущать свое бессилие перед его духовной мощью. И вот, вокруг него, объятого властью Святого Духа, сгущается соблазн, и кажется, что мы вновь переживаем случившееся в Назарете в начале общественного служения Иисуса (Деян 6.8-15). Стефана приводят на суд и там он держит речь, о которой Деяния Апостолов сообщают в седьмой главе (Деян 1-53). Уже внешне она производит странное впечатление. В ней есть нечто беспомощное. Она произнесена так, как говорят люди из народа: начиная от Адама, перескакивая с одного на другое, и так расписывая детали, что конца вообще не предвидится; затем сам говорящий это чувствует, и с какого-то мгновения его речь стремительно идет к завершению. Но действовала она, должно быть, непреодолимо, не словами, как таковыми, ибо в них нет ничего особенного, но тем «иным», что в них властно присутствует – шумом и пламенем Пятидесятницы. Стефан начинает с возникновения Священной Истории, прослеживает ее пророчества и обетования вплоть до того дня и заключает: Тот, о Ком там говорилось – это Тот, Кого вы убили, Иисус Назарянин... Тут вспыхивает вся ненависть противников. Дрожа от бешенства, они «скрежетали на него зубами. Стефан же, будучи исполнен Духа Святого, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную от Бога. И сказал: вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога. Но они, закричав громким голосом, затыкали уши свои, и единодушно устремились на него. И, выведя за город, стали побивать его камнями. Свидетели же положили свои одежды у ног юноши, именем Савла. И побивали камнями Стефана, который молился и говорил: Господи Иисусе! приими дух мой. И, преклонив колени, воскликнул громким голосом: Господи! Не вмени им греха сего! И, сказав сие, почил» (Деян 7.54-60).
Значение этого происшествия трудно переоценить. На Пятидесятницу пробудилась вера. Родилось христианское бытие. Возникло сознание, что наше существование основывается на Христе, что в Нем – начало его и конец. Это сознание переосмысляет прошлое, распространяясь на совокупность всего,
что происходило с человечеством. Оно постигает себя не только как единичную жизнь, но как историю. В обеих речах, о которых мы говорим, только что возникшее христианское сознание бросает взгляд назад, на Ветхий Завет, и говорит: «Это принадлежит мне!»История Ветхого Завета двойственна. С одной стороны, она констатирует, что в первой половине второго тысячелетия небольшое племя переселяется из Палестины в Египет и живет там. Принятое вначале доброжелательно, потом оно порабощается и притесняется пока, разросшись и осознав себя народом, не отправляется назад в Палестину. После завоевания этой страны, за которым следует период смут и кулачного права, возникает царство. Спустя несколько веков насилия и произвола, обе его части гибнут под напором великих восточных держав – Вавилона и Ассирии. Народ изгоняется; после продолжительного плена ему разрешают вернуться, но его сил хватает лишь на кратковременные успехи в борьбе с сирийцами; затем его поглощает Римская империя... Это – история, но еще не «история Ветхого Завета». Та исходит из действий Бога, из Союза, который Он заключил сначала с Авраамом, а затем заново – с Моисеем. Теперь народ становится носителем Божией воли, и с этого времени его история определяется его верностью или неверностью этому Завету. Посланцы Бога все время повторяют: историческое существование народа сводится не только к действию его политических и культурных сил, а также и тех религиозных сил, которые являются естественным выражением психологии народа, но предполагают исполнение Божиего Завета. Те же силы всегда будут восставать против Завета, против его духа и Божиего требования, стремясь самостоятельно определять естественный ход истории. Вследствие этого история народа отмечена своеобразной двойственностью: в сущности она должна быть связана с верой в Откровение, но эта вера постоянно разрушается и оттесняется на задний план второстепенными природными силами. Задача хранения Завета неимоверно трудна, и решить ее можно лишь с помощью Того, Кто ее поставил. Вновь и вновь Бог посылает людей, чтобы подвести народ к пониманию его священной истории, на основании Завета истолковать ему современные события, побудить его к вере и к жизни, согласной с Божиим Заветом – чтобы это дерзание подарило ему возможности, намного превосходящие естественные силы этого крошечного народа, окруженного огромными государствами. Эти люди – пророки – и формируют ветхозаветное историческое сознание. Но сквозь их слова просвечивает один отдаленный образ, образ Мессии, и грядущее за ним состояние – мессианское Царство. Это – цель, к которой должна прийти история. Через смутные времена, через все невзгоды ее чадежда устремлена именно к этому. Но пророкам не Удается выполнить свою задачу. Природа и обстоятельства слишком сильны. Судьба пророков почти всегда трагична. Их отвергают, преследуют, убивают; потом, когда уже слишком поздно, собирают их писания и почитают их как святыню. Мы слышим горький отзвук их судьбы в словах Того, о Ком они говорили (Мф 23.29-35). В конечном итоге все тонет во мгле и смуте. Нет ни величия и непринужденности в политике, ни настоящего подвига веры. Короткие промежутки показывают, насколько высок мог бы быть уровень возможного: царствование Давида, первые годы Соломона, эпохи Иосии и первых Маккавеев. Но всякий раз все опять приходит в упадок, и когда, наконец, приходит Тот, к Которому был устремлен весь Ветхий Завет, народ не узнает Его.
Юное христианское сознание делает это прошлое своим достоянием и говорит: «Оно принадлежит мне!» Иисус, недавно убитый, завершил прежнюю историю и начал новую. Он – в центре всего. Все предыдущее вело к Нему, все последующее будет осуществлением заложенного Им. Павел же и Иоанн идут еще дальше, возвещая, что тот же Христос вернется в конце времен судить мир и тем самым придать истории ее окончательный смысл, и они же свидетельствуют о Нем, как о начале всего, что происходит: Иоанн – как о Логосе, через Который все было сотворено, Павел – как о Том, Кто был раньше всякого времени и в Ком все получило свою основу.
Что же происходит с Заветом? Ветхий Завет исполнен; Бог исполнил его, несмотря на всю неверность людей. Во Христе он исполняется окончательно, и вместе с тем возникает Новый Завет – между Отцом Небесным и теми, которые веруют в Него во Христе;
Завет верности, существующий в мире, считающем его соблазном или безумием. Содержание Завета -это пришествие Царства, становление нового творения. Существует и новый народ. Не один из многих других народов, но народ в Духе. Тот, о котором говорит первое Послание Петра: «Но вы – род избранный, царственное священство, народ святый, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет; некогда не народ, а ныне народ Божий; некогда непомилованные, а ныне помилованы» (1 Петр 2.9-10). Все те, кто верует в Господа.
В день Пятидесятницы возникло христианское историческое сознание. Именно от этого часа перекинулся мост в прошлое – к началу времен, и с другой стороны, от этого же часа – в будущее, к концу времен. Это историческое сознание в значительной степени утрачено, поскольку ныне христианское бытие распалось и существует скорее в отдельных верующих, объединенных в некую организацию. Поэтому у нас есть, очевидно, все основания молить Святого Духа, чтобы Он даровал нам сознание той пронизывающей все времена истории, которая есть наша история, сознание нашей включенности в определенную связь, соединяющую нас с промыслительным смыслом прошлого и грядущего.
В церковных молитвах Святому Духу встречаются слова псалмопевца: «Пошлешь дух Твой – созидаются, и Ты обновляешь лице земли» (Пс 103.30). Нечто очень глубокое откликается в нас на эти слова, когда мы их слышим. Ведь мы ощущаем протест против нашего существования. В нас живет потребность выйти за пределы самих себя, стать другими и обрести тем самым свою суть. Мы знаем точно: только если бы нам удалось полностью оторваться от себя, мы достигли бы своего истинного «я». Разве сказки – это не попытки человека попасть из своего мира в иной? Разве всякая фантастика, все сочинительство не свидетельствуют о желании стать другим, хотя бы только живя жизнью воображаемых образов? Но, конечно, это не помогает, это только мечта, – как не помогает и переодевание в театре, когда человек старается вжиться в образ другого... Или вспомним о непостоянстве, присущем некоторым людям, а в какой-то степени едва ли не всем: о стремлении менять дом, одежду, врача, занятия. Не таится ли за этим желание вместе с вещью или занятием отбросить и самого себя, переселиться из себя в другого – чтобы разочаровываться вновь и вновь, ощущая, что ты остался прежним? Вспомним о стремлении погрузиться в природу, найти ту область – лоно, первобытную бездну – где тонет все, чтобы вернуться потом обновленным. Мы ощущаем это при виде морских волн, в шуме лесов, в бесконечности равнин, на вершинах гор. Но и это напрасно. Ибо едва исчезает очарование, как все прежнее опять обрушивается на человека, и он оказывается тем же, кем был... То же кроется в стремлении к наслаждению, к сильным переживаниям, к эмоциям борьбы: желание выйти из собственного «я» с теми его свойствами и характерными чертами, которые делают человека определенной личностью, но и обрекают его на печальную участь оставаться только ею. И снова – все тоже разочарование! Едва отхлынет прилив, как обнаруживается, что все вокруг человека не только осталось прежним, но и сковывает его еще больше... Старание, с которым человек работает над самим собой, приобретая навыки и образование, нередко порождается лишь смутно ощущаемым желанием измениться, переделать себя... Всюду: в педагогических реформах, в попытках обновить жизнь, в поисках новой медицины чувствуется тайное желание шагнуть туда, где нас нет; но опыт всякого воспитания и всякой реформаторской деятельности показывает, что в подлинном бытии не меняется ничего. То, что заложено, может быть обработано, но уйти от него нельзя.