Госпожа

– Мужчин тоже. Спросите у вашего мужа

– Ох, он рассказывал мне.

– Я должен извиниться перед ним. Когда мы встретились, я чувствовал себя излишне собственнически. Элеонор никогда не приводила чужаков в наш мир. Я знал, что он был особенным для нее, раз она показала ему эту свою сторону. Я выплеснул свое раздражение на Закари.

– Не извиняйтесь. Он раздробил эго стольких писателей, что я сбилась со счета. Вы отплатили ему той же монетой.

– Вы не сочувствуете мужскому эго, верно?

– Конечно, нет. Я жена. Я даже рада, что вы немного его припугнули.

– Вы не кажетесь напуганной.

– Уверяю вас, я напугана. Но Нора предупреждала о том, насколько вы пугающий. И я подготовилась.

Он улыбнулся искренней улыбкой, лишенной лукавства или притворства.

– Элеонор даже и близко не боится меня.

– С трудом в это верится.
– Грейс встала на колени и потянулась за спину отца Стернса. Вот она, взрослая женщина, которая была в браке двенадцать лет, и чувствовала себя неловко, словно школьница рядом с тайной любовью.

– Уверяю вас, это правда. Я давно понял, что лучше будет возвести высокую стену между собой и остальным миром. Она и Кингсли - единственные люди, которых я встретил, и которые просто игнорируют эту стену, словно ее и вовсе не существует.

Грейс возилась, чтобы найти замочную скважину. Она нащупала ее кончиком пальца и вставила ключ.

– Кингсли и Нора игнорировали вашу стену. Я должна спросить... какая ждет награда тех, кто пройдет через вашу стену? Или наказание?

– И награда, и наказание.

– Это как?

Отец Стернс повернул голову к ней и наручники расстегнулись. В этот момент их лица были так близко друг к другу, если бы она наклонилась на дюйм вперед, они бы поцеловались.

– Я трахаю их.

Грейс села на пятки, и ключ выпал у нее из рук.

Отец Стернс завел руки вперед и снял наручники. Он массировал запястья, и Грейс заметила фиолетовые синяки, выглядывающие из-под черных манжетов его сутаны. Даже под действием наркотиков он был готов драться.

– Спасибо, Грейс.
– Отец Стернс поднялся на ноги. – Мне больше не хочется убить Кингсли. Не больше, чем обычно.

– Пожалуйста, святой Отец.
– Голос Грейс дрогнул, но Отец Стернс был достаточно вежлив, чтобы не придавать этому значения. Возможно, он наигрался с ее разумом на сегодня. Жаль. Хотя она уже скучала по этому. По крайней мере, это на несколько минут отвлекло ее от поглощающего ужаса.

Он протянул ей руку, она приняла ее с большим удовольствием, чем ей хотелось бы признать.

– Вы можете называть меня Сорен. Я бы этого хотел.

– Конечно... Сорен. Вас так Нора всегда называет. Говорит, что не может назвать вас «Отец Стернс», не захохотав, - ответила она, вставая на ноги. Она поправила свою одежду, которая помялась от сидения на полу. – Сорен - это датское имя, верно? Что оно обозначает?

– Значит «суровый». Хорошее имя для меня, напоминаю я себе.

– Позвольте не согласиться. Не думаю, что вы такой строгий, каким позволяете другим думать о себе.

– Осторожнее, Грейс... за стеной опасно.

Тон его голоса дразнил, но она услышала настоящее предупреждение, предупреждение, к которому она решила прислушаться.

– И что теперь?
– спросила она, решив, что будет лучше сменить тему.
– Что мы должны делать?

– Единственное, что мы можем - это ждать. Неделю она играла с нами в игры. Отправляла фотографии, вламывалась в дома, моей сестры, Элеонор... Она украла файл из офиса Кингсли. Эта женщина хочет вести игры разума с нами. Элеонор останется жива до тех пор, пока Мари-Лаура наслаждается игрой.

– С ней все будет хорошо. С Норой, - сказала Грейс, больше для себя, чем для него.
– Если и есть на свете женщина, которая может пройти через это, так это Нора. Не так ли?

– Она сильная, умная и хитрая. Она хорошо обучена. Если придется защищать себя, она сможет. Она знает, как причинять боль людям, и делает это мастерски. Будучи подростком, она попала в несколько драк, но взрослой она не причиняла никому вреда без их согласия. Теперь ей придется.
– Он замолчал, и Грейс наблюдала, как его большие ладони сжались в кулаки, затем его пальцы снова расслабились.
– Я бы отдал все, что угодно, чтобы спасти ее от этого.

Она взяла его руку в свою и на мгновение сжала ее.

– Я знаю. Я бы все отдала на свете, чтобы услышать новости... хоть что-нибудь. Чего Мари-Лаура ждет?

– Не знаю. Но определенно она знает, что тишина и ожидание - худшие из пыток.

– Но и им приходит конец. Уже сутки прошли. Что-то должно было...

Звук тяжелых шагов в коридоре прервал предложение Сорена. Она услышала, как открываются и захлопываются двери. Они с Сореном вышли в коридор. Мужчина, проводивший ее к кабинету Кингсли, Гриффин, вздохнул от облегчения, увидев его.

– Сорен, - сказал мужчина, едва не задыхаясь от паники.
– Тебя спрашивает девушка.

– Девушка?

– Она внизу в холле.

Он посмотрел на Грейс, и она поняла, что произошло. Наконец-то. Мари-Лаура начала игру.

– Она назвала свое имя?
– спросил Сорен, пока они шли по коридору, Грейс следовала за ним.

– Нет. Но ей на вид восемнадцать, она блондинка, у нее странный акцент, и она чертовски роскошная. У тебя есть дочь, о которой ты никому не говорили?

– Нет, - ответил Сорен, его походка ускорилась.
– Но у меня есть племянница.

Глава 10 Пешка

Лайла притянула колени к груди, сидя на диване, и дрожала. Почему здесь так холодно? Было ли холодно? Где-то у нее над головой один мужчина говорил с другим. Хотя она говорила на английском почти так же хорошо, как и на родном датском, она не понимала ни слова. Она слышала статичный белый шум, и, не отрывая взгляда, смотрела на дверь.

– Как тебя зовут?
– спросил мягкий мужской голос на английском.
– Ты можешь назвать свое имя?

Наконец, слова пробились сквозь оцепенение.

– Лайла, - прошептала она.

– Лайла. Красивое имя. Я Уес.

– Привет, Уес.

Она моргнула и посмотрела на него. Ее глаза, наконец, сфокусировались, и она увидела человека, который внес ее в дом. До этого он всего лишь был силуэтом высокого мужчины. Теперь она увидела его. У него были светлые взлохмаченные волосы и теплые карие глаза, его с легкостью можно было назвать самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Мужчиной? Может, нет. Он выглядел ненамного старше ее. Девятнадцать? Может, двадцать.