Хищник
Шрифт:
– Так, – кивнула женщина, на которую уже эта несколько затянувшаяся преамбула будущей истории произвела, по всей видимости, весьма сильное впечатление.
– Ну, вот и славно, – еще шире улыбнулся господин Че, знавший, что сейчас удивит Ши еще больше. – Я заплачу ему за тебя, Мерайя, настоящий гегхский грош. Их дошло до наших дней всего два. Один принадлежит императорской сокровищнице, другой – мне.
– Гегхский грош? – недоверчиво переспросила пораженная этим сообщением О, сила ее эмоций выразилась в падении речевого тона сразу на два уровня. – Сколько же может стоить теперь гегхский грош?
– Он бесценен, как любая по-настоящему редкая, а вернее, уникальная вещь, – ответил Че и отпил наконец из чашечки.
– Великолепно! – воскликнул он через мгновение, вполне насладившись живым огнем, омывшим язык и небо. – А теперь, с твоего позволения, красавица, я набью себе трубку – не хочется звать сюда рабов, не так ли? – закурю, и начну свой неспешный рассказ. Не возражаешь?
– Ничуть! –
Боги! Ши'йя Там'ра О была прекрасна, желанна и любима. И она была Она, и большего счастья господин Че не мог себе вообразить. Честно говоря, еще менее суток назад он вообще не знал, что такое счастье, и это в нынешней – так резко и неожиданно – изменившейся ситуации было удивительнее всего. Но он не удивлялся, он был счастлив.
– Ты ведь знаешь, Мерайя, историю принцессы Сцлафш?- спросил он голосом опытного повествователя и пыхнул трубкой.
Могла ли она не знать? Был ли вообще в империи хоть кто-нибудь, кому не рассказали бы эту историю еще в раннем детстве и не вдолбили затем со всеми подробностями в пору ученичества? Ее удивил вопрос Че, и чувство удивления выразили глаза, вспыхнувшие голубизной так, что затмили, кажется, и набиравшую силу Аче, и терявшую светимость Че.
– Значит, знаешь, – кивнул господин Че, как бы соглашаясь с очевидным. – Мятеж был подавлен, – сказал он, словно бы продолжая начатый загодя рассказ. – Мятежники уничтожены, и Ахан проснулся к новой жизни, имея принцессу в качестве единственного выжившего члена королевской семьи, и новую аристократию, пришедшую на место начисто вырезанной старой. Ведь и твой предок, сапфировая О, до мятежа был всего лишь городским кузнецом, не так ли?
– Да, – согласилась Ши, да и не о чем тут было спорить: история дома О являлась частью истории империи. – Он ковал оружейную сталь в Пре… Но старая аристократия исчезла, – добавила она, начиная "разматывать" в уме "простые хитрости" непростого повествования. – Королевский дом не был возрожден в связи с гибелью всех законных наследников первой и второй очереди. Поэтому Сцлафш создала новый – императорский – дом.
Ну, что ж, Ши'йя Там'ра О была почти права и наверняка повторила сейчас по памяти слова кого-то из своих учителей. Но все так и случилось тогда, три тысячи лет назад. Или почти так, потому что не все ясно и просто было с этой историей, и не все очевидное оказывалось при ближайшем рассмотрении действительным.
Начать с того, что последний король Ахана, – а Йаар, что бы ни утверждала писаная история, сначала все-таки стал королем, – и первый Аханский император, по всем законам, божеским и человеческим, с большими основаниями мог считаться князем Майяны, чем наследником королевского дома Йёйж. Он ведь был всего лишь внуком принцессы Сцлафш – дочери последнего законного короля. Не сыном, как утверждали официальные историки, а внуком, наследуя, таким образом, корону по женской линии и через поколение, но являясь одновременно родным внуком (и уже по главной – мужской линии) Серва – князя Майяны, знаменитого Седого Льва, великого злодея аханской истории. Однако обстоятельство это, хоть и не скрывалось, но было хорошо спрятано за завесами слов. Его обходили стороной, предпочитая вести род аханских императоров от Защитницы Очага Сцлафш, правившей не столько в силу закона, сколько по праву силы или, лучше сказать, по праву Воздаяния. Но даже она не решилась возложить на себя корону королевства Ахан, в котором всегда правили только короли. И своего сына, зачатого в ужасе насилия, она не короновала тоже. Возможно, из мести, а, может быть, и из других соображений, однако только ее внук Йаар стал королем, хотя и пробыл им недолго. Буквально через три года после коронации, на Легатовых полях, где были в последний раз начисто разгромлены гордые гегх, родилась Аханская империя, и, потеряв родовое имя Йёйж, Йаар стал Ийааром – Первым Императором.
– Как видишь, – сказал Че, попыхивая трубкой. – Как минимум, один потомок великих князей жив и поныне.
– В чем смысл притчи? – чуть прищурилась Ши. – Что здесь кажется, а не есть?
Очевидно, история, рассказанная господином Че, задела женщину не на шутку, вот только, что именно заинтересовало Вторую Младшую О, сказать было сложно. Исторический ли экскурс, сделанный для нее любовником, стремительно превращавшимся в "возлюбленного супруга", или сам Че Золотоглазый, его незаурядная внешность, странное, тревожащее душу обаяние и изысканная манера говорить. А речью, если уж не входить во все иные подробности, господин Че владел, как мало кто другой из известных даме Ши людей.
"Он не уступает ни Ё Чжоййю, ни графу Тарву, ни герцогу Йёю". – Мимолетно подумала она.
– Старая аристократия, моя госпожа, исчезла не настолько решительно, как принято полагать. – Че был серьезен. Серьезен был
его взгляд, пряма и откровенна интонация, ничего не скрывающая и не смягчающая.– Ты имеешь в виду первого Е? – спросила тогда О.
– Вот видишь, мы нашли уже двух великих князей.
Первым Е стал Ерзж Тяжелая Рука – сын Гейчшана Шей, единственного из восемнадцати Львов Ахана, не только не поддержавшего мятеж, но и открыто выступившего на стороне принцессы. Рассказывают, что принцесса любила и уважала Гейчшана, и даже, как будто – но кто может знать наверняка! – собиралась выйти за него замуж, начав уже процедуры по расторжению его первого брака. Однако, так или иначе, ничего из этого не вышло. Князь погиб в самом конце гражданской войны, и на победительницу легла, кроме всего прочего, забота о его вдове и осиротевших детях. Вот тут и скрывался второй по важности династический казус. Сын Гейчшана Ерзж, принявший после сражения на Легатовых полях новое имя – Е, являлся законным наследником великого княжества Шейи, но не только. Вдова Гейчшана и мать будущего жемчужного господина приходилась родной дочерью князю Нейн, и получалось, что Е наследует сразу два титула, если бы, разумеется, об этом можно было говорить вслух. Причем, в данном случае имелась одна юридическая тонкость с далеко идущими последствиями. В отличие от аханского королевского дома, в семьях Великих князей Ахана сохранялись многие древние традиции, берущие начало еще в уставах племенных союзов. И то, что среди восемнадцати Львов не оказалось ни одной Львицы, всего лишь дело случая, а не факт "отеческого права". Наследование по женской линии у аханской аристократии никогда не подвергалось сомнению, а значит, как минимум, еще два современных аристократических рода имели кое-какие права на древнюю корону княжества Нейн, ведь обе сестры Ерзжа вышли замуж не за самых последних из придворных принцессы Сцлафш.
– Боги, как все просто!
Ну что ж, иногда приходится объяснять даже очевидные вещи.
– Думаю, – Улыбнулся господин Че. – Думаю, и в твоей крови, Мерайя, найдется достаточная доля "славы", чтобы претендовать на титул, если и не на земли одного из великокняжеских родов.
– Туман! – отмахнулась она с улыбкой и снова пригубила водку. – Тени в тумане не имеют облика. – Процитировала она герцога Йёю-Яна, отнимая пустую чашечку от губ. – Теперь твоя очередь, ведь так?
– Так, – согласился господин Че и, допив водку, начал неторопливый рассказ.
Сражение закончилось. Наступила ночь, и пошел дождь, но если бы и не так, ни у кого уже просто не оставалось сил, чтобы стоять на ногах и махать мечом. Впрочем, у майянцев дела обстояли много хуже. У них не доставало жизни, чтобы продолжать безнадежное сражение: к тому времени, когда зашло солнце, армию князя Серва вырезали подчистую, усеяв смертное поле телами убитых и умирающих, добить которых у победителей просто не хватило сил. Однако кое у кого в жилах текла не кровь, а холодная сталь, и в топке сердца день и ночь бушевало неугасимое пламя ненависти и гнева. Поэтому, едва вскарабкался на небо по-мужски тяжеловесный и отдающий в первой своей четверти лимонной желтизной Че – Он Великой Пары Любовников, – как на поле показалась группа всадников. Первой ехала сама принцесса, за ней – охрана и двое или трое из тех спутников, железная природа которых все еще позволяла им держать свои тела в седле. А направлялись они к одинокому оливковому дереву, росшему на северной стороне поля. Там, под этой старой оливой, в последний раз видели живым князя Майяны. Там он, по-видимому, и умер, но Сцлафш не принимала никакой неопределенности. Она желала видеть труп своего главного врага и трупы всех его домочадцев. Впрочем, последнее уже свершилось, или почти свершилось. Все они, родные и близкие Серва, умерли еще вчера на развалинах великокняжеского замка. Тем, кто не умер сам, помогли ее, Сцлафш, люди, но среди мертвецов не оказалось ни самого Седого Льва, находившегося тогда с армией в одном дневном переходе на запад, ни его младшего сына Крерина, прижитого уже в ходе войны и бывшего, соответственно, всего на год младше семилетнего сына самой принцессы.
Че поднялся, наконец, в зенит и залил окрестности тревожным, – одновременно болезненным и опасным – светом, а из-за горизонта уже пробивались первые серебряные всполохи, "выбирающейся из постели" Аче. Но зрелище, открывшееся перед всадниками, не могли скрасить никакие игры света. Смерть есть смерть, – это простая и честная истина. И в чуждом, а значит, и отвратительном ее присутствии немногие сердца остаются равнодушными. Однако неубранные и неупокоенные поля сражений, когда не стихли еще стоны и хрипы умирающих, и не ушел из воздуха запах жестокого убийства, такие места чужды жизни на особый манер. Про них говорят, что "дорога на Посмертные поля закрывается здесь только через сутки после последнего вздоха последнего из погибших". Ну, а Посмертные поля потому так и называются, что смертным, не прошедшим под рукой сребровласой Айна-Ши-На, делать там нечего. И рядом с открытыми вратами на Последнюю тропу стоять долго тоже не следует. Неприлично и страшно, и опасно, если уж о том зашла речь. Боги не шутят, а если и шутят, не людям смеяться над теми шутками. Добро бы не заплакать.