Хризалида

К портрету неизвестного

Посвящается Л.И. Шестову и М.В. Шику

Печальной тайною волнующе согреты Черты двух душ, покинувших меня. Являет лик безвестного портрета, Загадочно в себе соединя Мысль одного, глубинный свет другого — И общего изгнания пути. Глядят глаза и мягко и сурово, В устах застыло горькое «прости». Таит следы недоболевшей боли Мучительно приподнятая бровь. Боренье тяжкое своей и Божьей воли И отягченная изменою любовь. Как любит он со мною долгим взглядом Обмениваться в ночь без отдыха и сна. И до утра исполненную ядом Мы чашу пьем. И нет у чаши дна. 1921, Сергиев Посад

Сестре А.Г.М

Должна быть шпага, на которой клянутся.

Слова бреда

Твой озаренный бледный лик, Твой голос, дико вдохновенный, В пожар души моей проник, Как перезвон набата медный. «Должна быть шпага. На клинке Ее начертаны обеты. Не здесь. Не в мире. Вдалеке, В руках у Бога шпага эта». Как белый саван, облекал Тебя наряд твой сумасшедший, И неземным огнем сиял Твой взор, в безумие ушедший… Мой дальний друг, моя сестра, Я эту шпагу отыскала И знаю, как она остра — Острей, чем самой смерти жало. 1921, Сергиев Посад

Из цикла «Первое утро мира»

1. «В первое утро мира…»

В первое утро мира Слетелись эльфы На крылах стрекозиных На песчаный холмик, Где розовый вереск Кадил ароматами Росного ладана. «Молились вы Богу, Малютки крылатые?» — Спросил их Ангел У райских врат. В первое утро мира Ответили эльфы Строгому Ангелу На призыв к молитве: «Молитва наша — Трепет крыльев И их переливы На утреннем солнце. Причастная чаша — Розовый вереск. И аллиллуйя — Наши поцелуи».

3. «В первое утро мира…»

В первое утро мира Ева поздно встала. Солнце лучами прямыми Кудри ее расчесало. Пальм голубых опахала Свеяли снов налеты С темных стрельчатых ресниц. Чистого лотоса росы Омыли ей лик и грудь. Слетелись райские птицы И в песнях запели райских О счастии жить в раю. И высоко на древе познания Увидела Ева бездонный, Таинственно-черный, влекущий Загадкою страшной взор. И скучны стали райские песни Еве с тех пор.

4. «Это было тоже…»

Это было тоже В первое утро мира. Адам поссорился с Евой. И сидели у дерева Жизни Они, как чужие. И сказала Адаму Ева: «Мне наскучили райские песни И ограда садов Эдемских». И Адам ответил: «Я знаю, Это всё наветы Змея, Я видел сегодня, как взором Ты бесстыдно с ним обменялась». И упрямо склонила Ева Лучезарный лик на колени. И предстали в тот миг перед нею В непонятном, как бред, виденьи — Чернобыльник, колючие травы, И звериные кожи, и кровь, И звезда Люцифера в сияньи и славе, И Крест. И на нем ее Жизнь И Любовь.

5. «Серенький зверек…»

Серенький зверек В белых пятнах С розовой мордочкой, Зеленоглазый В первое утро мира Дразнил змею. Зеленая змейка в золотых полосках Изумруды глазок В траве серебристой От него скрывала И вдруг поглядела. И красное жало Затрепетало Над бедненьким серым Зверьком. И всё было кончено.

6. «Под солнцем первого утра…»

Под солнцем первого утра На акации белой росинка Ввысь потянулась паром. — Я умираю, — сказала росинка Гроздьям душистым. И юное дерево в страхе От слова «смерть» встрепенулось, Но солнечный луч погладил С улыбкой кружево листьев И всем сказал в Эдеме: — Вернется дождинкой росинка, И в этом таинство смерти. 3 февраля 1921, Москва

«Отчего ты, звездочка моя…»

Наташе

Отчего ты, звездочка моя, На меня глядишь с такой боязнью? Или думаешь, что сердце перед казнью Обвинило в чем-либо тебя? Как лазурь безоблачного неба, Предо мной душа твоя чиста, Если жизнь не может дать мне хлеба, Если чаша дней моих пуста, Не с тобою пред лицом Господним Встану я в день Страшного суда, Да и тот, кто мне для муки дан, Может быть, уже прощен сегодня. [1921]

Парк в Удино

А.В. Тарасевич

Аллеи лиственниц лимонных, Темно-зеленый бархат пихт. И в розово-янтарных кленах, И в липах ржаво-золотых Прорвались синие просветы В такую глубь, в такую высь, Где все вопросы и ответы В кристалл Безмолвия слились. Но храм, убогий и забвенный, В плакучем золоте берез С такою верой дерзновенной Свой крест в безмолвие вознес. 10–16 сентября 1921, Удино

О Ростове

На решетках балкона Вялых рыб ожерелье. А внизу граммофона Хриплый тон и веселье. Нежных ликов девичьих Молодое томленье И сольфеджий привычных Монотонное пенье. Рой детей сиротливых В тесной клетке двора. Всё так живо, так живо, Точно было вчера. 1921, Москва

«На мраморную балюстраду…»

На мраморную балюстраду И на засохший водоем В квадрате крохотного сада Под хризолитовым плющом Гляжу я так же, как бывало В те обольстительные дни, Когда душа припоминала, Что в мире значили они. И вижу черную гондолу, Мостов венецианских взлет, И голос сладостной виолы Меня томительно зовет. Сквозь шелк дворцовой занавески, Как нож, блистает чей-то взор, А весел радостные всплески Звучат, как поцелуев хор. И знаю, в этом же канале На мягком и тенистом дне Я буду спать с твоим кинжалом В груди, в непробудимом сне. [1921], Сергиев Посад