Инфер 10

Ритуал был неизменен. Каждый вечер после семи врата Торо Рохо открывались и под арку с изображением однорогого красного быка десятками втягивались посетители, не забывающие сдать по мелкой монете с рыла и пройти тщательный шмот. Правила были простыми — никакого бухла и оружия с собой. Дон Кабреро не собирался терять прибыль и иметь проблемы с местными законами, так что правила выполнялись четко. Из напитков предлагались самое дешевое мутное и беспощадно разбавленное пиво, еще сильнее разбавленный горлодер и убойные коктейли в чьем составе было всего три ингредиента: начавший уже бродить густой фруктовый сок, самогон и выдавливаемый при тебе грязными руками лайм. Если моментально просрешься — ничего страшного, на то и есть дыры в полу. Завтра утром все смоют. Живая музыка начинала играть в восемь, программа не менялась никогда. Как только звучали первые аккорды на площадке приходила в ритмичные движения плотная живая масса. Те, кто мнил себя не грязным гоблином, могли занять столики на «втором» этаже — с двух сторон в стене имелись широкие выступы, куда вели ступеньки. У подножия лестницы стояло по два вышибалы. В мигающих разноцветных лучах аккумуляторных ламп, подзаряжавшихся весь длинный световой день, гоблины бухали, танцевали, опять бухали, порой трахались, свято веря, что никто в общей массе этого не заметит, иногда устраивали драки. Все резко завершалось в два часа ночи ровно, и перепившие посетители тяжело вываливались наружу и брели по баракам. Когда все затихает, огни медленно тухнут, дон Кабреро с приближенными считает заработанное бабло и, сопровождая деньги и начальство, вышибалы покидают заведение и устремляются домой — спать. В койке оказываешься к четырем утра — если у боссов нет терок с нагрянувшими ночными патрулями и в этом случае можно не надеяться оказаться в бараке раньше шести. Минувшая ночь выдалась как раз такой и в результате я почти не спал.

В столовой, где питались все без исключения — включая сидящих за почетными столами на возвышении боссов — я первым делом дошел до ряда разнокалиберных раковин рядом с входом и тщательно вымыл руки. По соседству пытающийся привести себя в порядок работяга заметил расплывающиеся в воде красные разводы, мельком глянул на мой шеврон вышибалы на правом плече и промолчал. Ну да — у него руки обычно в каучуке и машинной смазке, а мои в крови. Такие уж у нас профессии.

Следующим пунктом моего уже привычного распорядка была раздаточная, куда я явился с двумя подносами, со стуком поставив их перед пухлым лысым парнем, пытающимся отрастить себе под носом хоть что-то кроме прыщей.

— Здорово, Пуккиш — зевнув, я пододвинул подносы ближе к нему — Че на завтрак сегодня?

— Я Пэкккиш, сеньор Ба-ар! Пэккиш! А в меню сегодня на завтрак и вообще на весь день чимичанга, овощной салат, бобы с мясом и лепешки с джемом. Но к ужину повара обещают нарезать свежего агуачиле.

— Вот всем что есть мне оба подноса и нагрузи. Двойную порцию всего на каждый.

— Сеньор Ба-ар! Так ведь нельзя! — сделав умоляющие глаза, паренек вцепился в свой черпак, стараясь не глядеть мне в глаз — Только один поднос. И только одинарная порция… Если узнают что я дал больше, то…

— Да не ссы ты так, Пуккиш.

— Меня переведут из кухни туда вниз! Да там работа достойная, но я поваром хочу быть! Хорошим поваром!

— Понимаю — кивнул я — А щас ты кто?

— На раздаче стою.

— Ну так и раздавай еду. Работай давай черпаком и накладывай на оба подноса.

— Сеньор Ба-ар!

— Наклади ему уже! — недовольно рыкнул подошедший с минуту назад широкоплечий усач с покрасневшими от недосыпа глазами — Оба подноса — я разрешаю.

— Да, сеньор Атаульпа! — с не выспавшимся усачом парнишка спорить не стал и шустро заработал черпаком, накладывая в тарелки густую бурую массу.

Подносы, тарелки, остальная посуда и приборы и даже раковины для умывания — все было максимально дикой солянкой, собираемой в руинах. Фарфоровые тарелки с полустертыми охотничьими сценами соседствовали с неубиваемыми пластиковыми посудинами из дешевых кафешек прошлого, там в ряду раковин были металлические, пластиковые, фарфоровые, а столовые приборы вообще песня — чисто ради прикола я выбрал себе на этот раз обычную ложку и двузубую вилку с остатками позолоты на ручке. И я был рад одной общей черте всех тарелок в этой столовке — они были вместительными.

Пока мне накладывали требуемое, я ощупал себе губу под носом, глянул на недовольно сопящего усача и задумался вслух:

— Может мне тоже себе усы отрастить? Вислые… чтоб аж до жопы… может и меня тогда в столовке слушать станут…

— Меня слушают, потому что я твой босс, Ба-ар! — не выдержав рявкнул усач — Проклятье! Хватит подкармливать этих мелких бесенят!

— Пусть дохнут с голоду?

— Так пусть вылазят из своих чертовых нор и топают в детскую общую спальню! Это ж охренеть что творится — они уже людям ноги протыкают! Ножами! Шилами! Не дети, а дикое зверье! — он говорил это вполголоса, пока притихший паренек с мечтой о поварской карьере накладывал ему лучшие куски в красивые тарелки.

Улучив момент, когда оба отвлеклись на кого-то поздоровавшегося, я двузубой вилкой подцепил подозрительно большой и вроде как в меню не значившийся кусок тушеного мяса с жирком, переложил его к себе в тарелку и замаскировал бобами. Мой маневр остался незамеченным, и я двинулся было к столам, но был остановлен еще более недовольным рыком:

— А ну стоять, Ба-ар! К тебе лично тоже беседа имеется! Давай за мой стол!

Атаульпа был из боссов и трапезничал за столами на возвышении, откуда открывался отличный вид на полутемный зал едальни. Над столами крутилось несколько вентиляторов, так что место козырное — затылок холодит и даже жопу чуток вентилирует. Усач плюхнулся за краем столика на четверых, я сел напротив и в результате мы оказались особняком, и никто не мог слышать нашего разговора.

— Вот нахрена?

— Что нахрена? — удивился я, думая над тем, как теперь сожрать тот большой кусок мяса так, чтобы никто не заметил.

— Нахрена Юпанки в больнице с ранением живота?

— Я его и пальцем не трогал.

Атаульпа недовольно скривился:

— Да знаю я! Придурок решил повторить твой фокус с подбрасыванием ножа и в результате воткнул его себе в пузо! Еще и печень повредить умудрился — едва остановили кровотечение!

— Да я видел…

— Но не помогал!

— Да занят просто был…

— А люди говорят ты со смеху давился, пока Юпанки на полу скрюченный стонал.

— Ну… он так смешно заорал, а потом еще смешнее упал…

— Ага. Смешно. С верхних нар. На голову. Теперь у него еще и смещение шейных позвонков! А тот второй с пальцем зашитым? Он ведь тоже повторить за тобой решил!

— Я никого не заставлял — заметил я, ожесточенно пиля ножом тушеные бобы, скрывающие мясную благодать.

— Заставлял или не заставлял — но Юпанки в минус ушел минимум на пару недель! Тот с пальцем… да хрен с ним, умениями сильно не блистал. А Мерцер?

— Он же сам по пьяни на меня попер два дня назад.

Атаульпа кивнул:

— Попер, да. Ведь он зашибись какой друган Пепито. Решил, что честь его лучшего друга сильно пострадала после того, как ты его искупал и решил стребовать с тебя извинений и чуток песо. Ты не согласился, он дебил достал нож… и теперь лежит в лазарете рядом с другим дебилом и думает о том, как ему кушать кашу, если во рту не хватает десятка зубов, а на руках сломаны все пальцы, включая большие и что делать с той яичницей в которую превратились его причиндалы.

— Я его не задирал — заметил я, старательно жуя бобы с мясом — А вон там перец чили в банке? Он только для богатых? Ничо что я на него смотрю так жадно и слюняво? Не оскверняю часом?

— Бери уже!

Щедро сыпанув в тарелку, я зачерпнул полную ложку и в блаженстве закатил глаза — вкусно.

— Ты меня слушаешь, Ба-ар?

— Конечно, бвана — я торопливо закивал, продолжая жевать — Слушаю, внимаю, но вины ни хера не ощущаю. Может со мной что-то не так? Неужто я из этих бездушных?