Инфер 10
Шрифт:
Потом лег спать.
Отоспался.
С утра, раздраженный, некоторое время искал какого-нибудь упырка чтобы его лениво поколотить, но когда уже нашел одного меня перехватил дон Атаульпа. Дерьмо…
Потом долго слушал раздраженное бухтение дона Атаульпы.
Потом насыщался в столовке под бухтение сидящего напротив дона Атаульпы…
Потом день пошел точно по такому же сценарию что и вчера…
Стал богаче еще на два патрона…
Отоспался.
Не успел выйти из барака и наткнулся на хмурого дона Атаульпы. Приготовился к долгому бухтению, но ошибся — он сообщил, что я теперь постоянный член его команды. В ответ я сообщил ему что мне это нахер не надо, но он заверил что ему тоже глубоко похер на все мои желания. Вот деньги — работай.
Потом
Потом день пошел точно по такому же сценарию что и вчера…
Стал богаче еще на два патрона…
И на нас наконец-то напали, отчего я, прежде чем выбраться из своего логова среди бочонков, едва не пустил слезу облегченной радости — а то уже начал опасаться, что попал во временную петлю…
Все началось с донесшегося от середины баржи едва слышного глухого шлепка, могшего прозвучать по любой обыденной причине. Я даже жопу не напряг и продолжал лениво дремать вполглаза, позволяя плотному ужину — или уже завтраку — растворяться в кишках и питать мышцы. Но за шлепком послышался еще один долгий и безобидный на слух чуть булькающий звук — и этот звук мне был хорошо знаком. Так умирает тот, кто давится заливающей горло собственной кровью и пытается сказать хоть что-то сквозь этот фатальный водопад. И хер бы я услышал этот считай подводный крик, но нападавшие накосячили с выбором местности для атаки, как я понял чуть позже — мы вошли в узкий клаустрофобный глубокий канал уже на окраине Церры, зажатый фасадными стенами большей частью разрушенных зданий, опутанных растительностью. Строители канала предпочли выбрать донное дерьмо из узкой прямой кишки, где изначально не было серьезных руин, а не растаскивать на куски гигантские завалы.
Змеей выскользнув из углубления между бочонками, я подхватил короткое копье и дробовик, прополз по-пластунски с метр и нырнул под натянутую над плодовыми деревцами в кадках мелкую сетку, защищающую плоды от вылетающих на ночную охоту летучих мышей фруктоедов. Пробежав мимо кадок, в несколько движений взобрался по удерживаемой клиньями и веревкой стене бочонков, чуток высунулся и обрадованно понял, что не опоздал на веселое ночное представление. И высунулся я аккурат между широко расставленных ляжек стоящей надо мной бормочущей что-то гоблинши с топором. Перед ней изогнулся предсмертной дугой едва слышно булькающий и хрипящий центровой охранник, которого за копну волос удерживал на весу второй неизвестный. В горле охранника дрожала длинная стрела, с носа баржи начало слышаться что-то нехорошее, сзади было пока тихо, но баржа еще не полностью втянула жопу с освещенной граничным прожектором главной «улицы» в узкий канал, так что все еще впереди и те кто туда спрыгнут уже наготове на одной из мертвых стен.
— Как Ромзито ему в глотку прямо всадил! В темноте! Какой лучник, а! — продолжала бормотать стоящая надо мной сука — Пусть и в меня всадит так же мощно! Рожу ему сына, брат! Я решила!
— Роди ему сына, сестренка! — пробормотал в ответ широко улыбающийся бородач — Роди ему, Леласси! Роди! Пусть всадит тебе, ликуя! В темноте! Он воин! И сын ваш будет воином!
Резко ударив снизу-вверх, я глубоко вогнал копье ей промеж ляжек, в один сильный толчок выбрался, доставая нож, сочувственно похлопал ладонью застывшую после моего удара девку по щеке и улыбнулся ее замершему брату:
— Да я уже сам ей всадил. В темноте… как думаешь — она родит воина?
— А… а… — начал он.
Запрокинув голову, все еще стоящая девка выронила топор и зашлась диким криком. В ответ заорало сначала эхо, а затем крики послышались как со стены, так и с барж.
— Патроны есть? — с надеждой спросил я.
— Мра-а-зь! — он шатнулся ко мне, вскидывая руку с хорошо знакомым предметом.
Щелкнуло. Воздух рядом с локтем резануло пулей, а мой нож прошелся ему по глотке, вспоров от уха до уха и забрав из обмякших пальцев пистолет с длинным глушителем. Опустившая харю девка увидела это и заорала еще громче, уже начиная заваливаться. Несколькими прыжками оказавшись у носа, я поочередно поймал в прицел незнакомые силуэты и в каждую вложил по два горячих гостинца и рванул обратно к сетке с кадками, под которую успел нырнуть за пару секунд до того, как по барже открыли ураганный огонь. Тогда же на стене вспыхнул яркий прожектор, прогнавший темень и явно открывший
глазам неприятеля не самую радостную для них картину. Сквозь шум выстрелов пробились яростные вопли, деревца продолжали танцевать от ударов летящих сквозь сетку пуль, а я лежал в нижнему ряду между бочонками, жевал содранную по пути горсть черешни вперемешку с листьями, плевал косточками и ждал затишья, задумчиво ощупывая трофейный ствол. Очертания знакомые, но вспомнить не могу, хотя общие ощущения положительные, но не без горчинки какого-то говна.Конвой наконец очухался и ответил. Когда по стенам защелкали пули наших стрелков, прожектор сместил направление луча на другие баржи, а сверху посыпался десант невероятно громких ублюдков, обещающих оттрахать мой труп во все дыры.
— Отымею тебя! — под сетку сунулся чей-то ствол, и я тут же выстрелил поверх него, а чужое оружие дернул к себе, предусмотрительно не стоя на линии огня.
Вверху что-то упало, обиженно заскулило и забилось на досках.
— Руби тросы! — требовательно заорали сверху — Там на носу все сдохли что ли, мать вашу?! Тросы рубите!
— Да сдохли они! Кончили их!
— Кто?!
— Хер знает кто! Уходить надо!
Я выстрелил на звук еще дважды, благо источник находился на барже и быстро, но ровно двигался по краю бочонков. Звук падения и хрип показал, что я не промахнулся. А во вновь упавшей на баржу темноте смерть еще одного захватчика еще не заметили и оттуда сверху продолжали его о чем-то спрашивать, позволив мне прицелиться получше.
— Лишь бы не мимо — пробормотал я — И лишь бы привязано не было яблочко…
Выстрел. Выстрел. И еще один.
Мимо. Попал. И попал.
— С-у-у-у-у-ука! — долгий вопль и звук удара не о воду, а о палубу или бочонки на самой корме.
Выскочив из-под сетки, я разрядил оба ствола только что захваченного дробовика на шум беготни и на доски рухнуло сразу трое — похоже, в дробовике была картечь и я выкосил всех сразу. Толкнувшись ногами, отбросил себя назад и мягко приземлился лопатками на спружинившую сетку, а в место где я только что стоял со свистом воткнулась едва различимая стрела. Наведя пистолет на плывущую мимо темную громаду стены, я ждал неизбежного и это произошло — лук не арбалет, лежа особо не постреляешь и одного нажатия на спуск мало. И стоило мне уловить шевеление среди лиан, я начал стрелять и не успокаивался до тех пор, пока не услышал стон боли и не увидел падающее в воду тело. Плеск. Следом еще один от упавшего лука. И сразу волна плесков, когда в воду следом за кровавой жертвой устремились мелкие плотоядные хищники ночи. Жалобный крик дал знать, что жрать его начали еще живым, но я не особо прислушивался — нырнув под сетку уже хер знает в какой раз, я тихо висел и прислушивался, пытаясь понять выцеливает меня сейчас кто-то или нет. Мне бы сюда Ночную Гадюку…
Ага. Я беззвучно рассмеялся. Перебьешься без Гадюки как-нибудь, гоблин. Виси, слушай, стреляй, выживай.
Но стрелять больше не пришлось — если там наверху и оставались еще живые, то они предпочли таковыми остаться и скрыться. Выбравшись, я чуть посидел, послушал крики со стороны конвоя и заторопил на корму, куда уронил все еще хнычущее «яблочко», что недавно отдавало бодрые приказы остальному сброду. Надо проследить чтобы яблочко не сдохло и не попыталось уплыть.
Когда на баржу — одним из первых — пожаловал дон Атаульпа, я уже успел подлатать чуток как своего выжившего, но лежащего в бессознанке напарника так и залепить дыры в туше пленника. Ну еще я успел собрать все патроны и забрал себе еще одну понравившуюся пушку вместе с чужим рюкзаком, куда закинул остальные трофеи. Патронами меня тут не балуют, так что делиться я ни с кем не собирался. У меня было время позадавать вопросы мычащему от боли «яблочку», но делать этого я не стал, чтобы не противоречить своей легенде. Напротив, я эту легенду еще и поддержал, сходу заявив спрыгнувшему на палубу Атаульпе:
— Мне за такое дерьмо маловато платят, бвана!
— Да погоди ты! — досадливо отмахнулся он, сходу прилипнув взглядом к вытянувшемуся на корме пленнику — Эта сука еще дышит? Говорить может?
— Только что предлагал мне пять сотен песо, если дам ему уплыть в закат как окровавленному сгустку говна из геморройной жопы старого шкипера…
— А?!
— Говорить может, говорю.
— Так бы и сказал! — рявкнул дон Атаульпа, но как он не старался, а разозлиться у него не получалось.