Инфер 10

— Не ерничай!

— Вот так всегда… всякому отребью вроде меня и повеселиться нельзя…

— Этого я не говорил и с отребьем тебя не сравнивал!

— Так ты что-то конкретное мне предъявляешь?

— Тульва и Сандра вчера вечером слегли с жесточайшим поносом. Их даже не в наш лазарет, а в больничку получше отправили на паланкинах.

— Кто-кто? На чем? — с зависшей ложкой, я удивленно смотрел на усача — Я их даже не знаю… и это ты тоже на меня вешаешь, бвана?

— Какой еще нахрен бвана?! Я дон Атаульпа! Уф, дерьмо… — помассировав ладонью лоб, он машинально оправил усы и окунул наконец ложку в свое царское блюдо — У меня скоро язва откроется от всего этого… И хватит говорю кормить этих бесенят!

— Сирот — поправил я и Атаульпа поперхнулся бобами.

Пока он откашливался, я забрал с его тарелки еще один кусок мяса. А че делать, если рядовому составу не положено жирное мясо? Невольно вспомнил времена детства, когда я пацаненком тоже подворовывал еду с чужих тарелок, рискуя огрести от разъяренного взрослого.

— Сироты — повторил я уже без наигранного веселья в голосе — Многие из них.

Эту историю я начал выяснять сразу же как только заметил залезающую под кровать чумазую девчушку в первый же вечер своего появления в бараке. Девчушка вовремя уйти не успела и поймала ногой размашистый пинок от пьяной бабы из охраны питейного заведения. Ребенка внесло под кровать откуда послушался дикий крик боли, а секундой позже любящая пинать детей тупая сука уже била лбом пол, а моя ладонь придерживала ее за затылок. Она захрипела, задергалась и отключилась. Кажется, еще обосралась. Выпрямившись, я добавил ей в затылок ударом пятки. Этого никто не видел кроме прячущихся под нарами мелких дичков. Но они меня не сдали. Промолчали они и когда по бараку потом ходили и спрашивали никто ли не увидел, как это случилось. Свидетелей не нашлось и все решили, что она полезла на нары и оттуда бухая навернулась и разбилась. Ее утащили сначала в лазарет, потом куда-то еще, а буквально вчера объявили, что на ее место уже ищут новенькую. Ну а той первой ночью я услышал напряженное сопение снизу, что потихоньку поднималось и поднималось, пока над краем нар не появилась… нет не рука убийцы с ножом, а крохотная детская ручонка с зажатым в ней чем-то. Это что-то было положено на мою кровать, и ручка исчезла под аккомпанемент сдавленных шепотков там в проходе. Ту ночь я все равно не спал, ожидая от доброго мира жестокой подляны, а когда утренние лучи солнца прошли через стальные жалюзи окон, я рассмотрел лежавший на моей койке предмет. Им оказался кусок погрызенного сушеного манго. Грубо срезанная с плода и завяленная фруктовая пластина с частыми отпечатками мелких зубов по каждому краю. Тем утром, крутя в пальцах подгнившую пластину манго, я заинтересовался происходящими непонятками всерьез, ведь судя по шепоткам ко мне пожаловала чуть ли не целая детская делегация с благодарственными дарами — и даров у них не то, чтобы было много. К тому же я успел заметить во что была одета та уползшая под нары девчонка — рваное и черное от грязи тряпье. За завтраком я начал спрашивать. И узнал все очень быстро — все любят потрепаться.

Это были дети из рабочих семей, живших в одном из бараков неподалеку от этого здания. Барак принадлежал дону Кабреро и селил он в нем только тех, кто работал на него и имел семью. Что-то вроде семейной общаги, почти полностью построенной из выловленной его баржами древесины. И однажды этот барак полыхнул сразу с четырех углов и четырех сторон. Полыхнул жарко. Внутри орали. Выбежать смогли многие… но только не те, чьи старшаки были на работе, а двери заперли. В общем туда ломанулись все, кто был поблизости — включая многих охранников и жителей большого здания. И пока они пытались потушить пожар, пока ловили выбрасываемых из окон горящих визжащих детей, кто-то поднялся на верхний этаж и почти отрезал голову старшему брату дона Кабреро…

Тогда выжило и одновременно осиротело примерно семнадцать детей — их не особо и считали. Большая их часть осталась круглыми сиротами. Вообще спасли из пылающего барака больше тридцати детишек, но чуть ли не половина скончалась по причине ожогов. Оставшихся дон Кабреро велел вылечить, а затем всех переселить в большой дом, вот только заниматься ими никто не стал и детишки в буквальном смысле быстро одичали, научились подворовывать, избегали любого социального контакта с взрослыми, почти не разговаривали и обитали в самых темных уголках этой крепости, легко пробираясь сквозь узкие дыры туда, куда никогда не пробраться ни одному взрослому. Дети быстро стали проблемой. Но дон Кабреро приказал не применять силу — видимо чувствовал вину за гибель их родителей.

Как сук смешно… в тот день нашей с ним беседы в кабинете старый хрен чуть ли слезу не пустил, рассказывая почему у красного быка остался только один рог. Братика его, видите ли, зарезали старшего. А про сгоревших заживо работяг с детишками ни словом ни обмолвился. Видать не слишком важное дело. Ну да хер с ним доном Кабреро, а диким детишкам я отдарился тем же днем, поставив тарелку с тройной порцией мясного рагу под никем не используемую койку рядом с дырявой стеной, а вечером, убедившись, что первый дар исчез, добавил туда щедрый ком оладий с джемом и тогда же в молчаливо слушающую темноту четко и ясно пояснил: я гоблин богатый, меня благодарить ничем не нужно, а если захотите поговорить, то знаете где моя койка.

— Ты меня вообще слушаешь?! — вилка собеседника вонзилась в свою тарелку, но зубцы ударили о древнее стекло, поразив нарисованную пастушку в сиськи, но промахнувшись мимо куска уползающего мяса — Какого хрена, Ба-ар?!

— Да вижу нет у тебя аппетита, бвана — ответил я, разрезая ворованное мясо на куски топя куски в подливе, чтобы наверняка скрыть улики — Думаешь о чем-то… о сиротках дичалых?

— И о них тоже! Думаешь сердце не болит? Я сука не каменный! Сам отец пятерых! Два сына, три дочери! Убью за них! И я сам был у того полыхающего барака и ловил орущих детей, летящих со второго этажа! Но нельзя же вот так их оставлять без присмотра старших бродить между стен, видеть мир из-под чужих коек и между ног пьяных работяг! Что вырастет из таких детей?

— Что-то вроде меня? — предположил я.

— А?

— Да я так… рыдаю вслух… Кстати! Ты тут про чувства отцовские на фоне пылающего барака вспоминал — и я тоже вспомнил. Я тут выходя на завтрак одному рыло вмял чутка. Имя его Клюг. Сам предупреждаю.

— Клюгу? Охренел?! За что?!

— Он ночью поймал девчонку из этих бесенят и тащил себе в койку. Рот закрывал. Насколько я знаю той девчонке лет двенадцать. Твоей старшей сколько?

Лицо Атаульпы окаменело, зубы со скрипом прошлись друг по другу с такой силой, что явно сократили срок своей безболезненной службы.

— Что ты сказал?

— Ага — кивнул я — То что ты слышал. Повторять не хочу — иначе вернусь в барак и просто добью его. Я бы и убил, честно говоря, но работу пока терять не хочется.

— Клюг — повторил Атаульпа и медленно кивнул — Я проверю твои слова. Свидетели есть?

— Смотря кто спрашивать будет.

— Я буду.

— Тогда найдутся. Все любят пресмыкаться перед бваной…

— Хватит юморить, Ба-ар! И вот тебе мои новости — сегодня вечером отправляешься со мной на ночное сопровождение грузов.

— Не — отказался я и забросив в рот ложку перченных бобов, чавкающе добавил — Мне и на той засранной дискотеке неплохо. Стоишь, пьешь пиво, бьешь морды всяким упыркам, а потом в родной барак и спа-а-ать… Так что со всеми этими сопровождениями без меня.

— А я тебя не спрашиваю — буркнул Атаульпа и резко поднялся из-за стола, бросив вилку — Вечером в десять сбор на барже у первого внутреннего пирса. И чтобы не опаздывал! Понял?

— Почему я?

— Видел тебя в паре драк, когда ты тех самых упырков жизни учил. Видел как ты выбивал ножи из рук и одному чуть обрез в жопу не засунул.

— Да я бы и засунул — но он так предвкушающе застонал, что я передумал.

— Вечером в десять. На барже у первого внутреннего — бросил Атаульпа и пошел к выходу — Ты меня услышал!

Привстав, я склонился в поклоне, тяня к себе его поднос с кучей калорий:

— Да, бвана!

— Дон Атаульпа! Запомни уже!

Глава 5

Глава пятая.

Ночная Церра одуряюще пахла цветами, застоявшейся в руинах гнилой водой, гнилью и фекалиями. Впрочем, она так всегда пахла, но ночью без обычного шума и столпотворения эти запахи ощущались куда резче. По перекатывающемуся пологими волнами лунному зеркалу сдавленной зданиями водной артерии шло три судна. Там впереди напряженно орали, обсуждая постельное поведение распутной матери заснувшего лебедочника там на крыше. Я протяжно зевал, удобно устроившись на сырых бочонках.

Сопровождение грузов делом было безмятежным и сонным — во всяком случае для охранников.

А остальным приходилось носиться с потными жопами, таская мокрые канаты; надсадно вопить, чтобы доораться до дежурящих рядом с лебедками на крышах гоблинов; работать шестами, отпихиваясь от вязкого дна и склизких стен…

Всего в ночном конвое было две лебедочные малые баржи и одна похрюкивающая древним движком самоходная посудина, гордо занявшая место лидера там впереди. А мне досталось позиция на корме задней баржи — в самую жопу в общем поставили новичка. И как меня предупредила одноглазая красавица мулатка со шрамом на половину частично парализованного лица, здесь было реально опасно и расслабляться не стоит. Свой глаз она потеряла именно на такой работенке вместе с левой бровью, двумя пальцами на правой ноге и тогдашним парнем — но последнего не жалко, потому что он хоть и был трахарь знатный, но большую часть сил тратил на другую девку — с кожей посветлее и жопой побольше. Все это она рассказывала, укрывшись среди бочонков куда глубже меня, специально сдвинув для этого парочку из них, чтобы создать себе укрытие. Уточнив маршрут, я прикинул протяженность пути и… создал себе точно такое же укрытие среди груза. Жуя не парализованной частью рта длинную мясную полосу, с хлюпаньем втягивая ее в себя и роняя слюну на привлекшую мое внимание серую футболку, она продолжала монотонно говорить и говорить, даже не проверяя слушают ее или нет. При этом она была начеку, то и дело привставая, оглядываясь и снова падая в свое импровизированное ложе — а ведь мы все еще были почти в центре Церры. В локтевом сгибе левой руки она зажимала обмотанный тряпками длинный предмет, а правую ладонь придерживая на рукояти длинного мачете с широким толстым лезвием и реально охрененной заточкой. Я это знал, потому что мне выдали точно такой же мачете и добавили к нему багор с острием и отходящим от него крюком. А вот замотанный в тряпки предмет мне не дали. Обидно… обделили гоблина. Там ведь либо обрез, либо обрез, а может там обрез, да и пахнет обрезом…