Искатель, 2000 №7

Прав Рябинин: все изменения происходят в форме, а не в сути. Нового больше всего в старом, ибо новое лишь повторяет старое. Мы этого не замечаем, потому что старое спрессовано. А мы ведь торопимся — и просмотрели элементарную банальщину.

Лузгин и Людмила — любовники. В их интересах было избавиться от Ирины Владимировны. Не зря Рябинин спросил, вернулся ли Лузгин из командировки. Видимо, хитрое уравнение следователя вычислило то, что сказал Ацетон. Люди удивляются циничности следователей. А как же иначе? Хорошо, что жена Лузгина умерла и не узнала позора.

Майор посидел в машине, чувствуя, как в нем истощается энергия. В кармане лежал адрес Людмилы Слепцовой. Поехать к ней. Но зачем? Что за вопрос по отношению к подозреваемой убийце? Отвезти ее к Рябинину — он скорее еще в прокуратуре…

Дверь открыл мужчина. Предъявлять удостоверение майор не любил, но для ускорения дела пришлось подчиниться. Этот мужчина заронил подозрение. Выбежавшие в переднюю двое малышей подозрения добавили. Вышла и женщина.

— Мне нужна Людмила Федоровна Слепцова.

— Я…

Разумеется, живое лицо и фотография разнились, но между ними пролегло лет десять.

— Людмила Федоровна, вы работаете в бизнес-центре?

— Нет, воспитателем в детском саду.

— Когда-нибудь работали в бизнес-центре?

— Никогда.

Леденцов хотел совместить образ женщины, виденной у могилы Лузгиной, с женщиной, стоявшей перед ним. Проще было… Он достал фотографию и показал:

— Это вы?

— Господь с вами! Какая же это я?

— Но вы знаете ее?

— Никогда не видела.

— Людмила Федоровна, как вы объясните, что в бизнес-центре работает женщина с вашим именем и прописанная по вашему адресу?

— Никак! — испугалась она так громко, что притихли дети.

Майор понял, что предстоит работа. Почему она испугалась, кто у нее муж, знакома ли с той, что работает в бизнес-центре…

— Люда, — вмешался супруг — может быть, паспорт?

— А… Давно, несколько лет назад я потеряла паспорт, или вытащили его…

— И что дальше?

— Заявила в милицию, уплатила штраф и получила новый.

Ясненько, как в лунную ночь. Вклеить в найденный паспорт свою новую фотографию и стать Людмилой Федоровной Слепцовой — дело техники. Но зачем?

Электрический свет был притушен. От смешанного с полосками дневного, падающего сквозь верхние фрамуги, кафель превратился в перламутр. Только покойников не украсит никакой перламутровый свет — три тела лежали на топчанах, ожидая своей, уже их не интересующей, участи.

Вот-вот должен прийти патологоанатом, поэтому Ноздря спешил. Распластав на столе широченную дорожную сумку, он метался меж шкафами и столами. Сперва поставил в нее плоскодонную трехлитровую бутылку со спиртом. Поставил и задумался: преждевременно ее пакует.

Поэтому достал из шкафа стакан, налил спирту до половины, дополнил водопроводной водой и выпил. Чистый медицинский спирт, в отличие от казенной водки, входил в голову мягко, по-женски. Ноздря вздохнул и осмотрел прозекторскую, словно прощался с покойниками.

Только он один знал, что каждый труп имеет свой характер. Вот хотя бы этот, крайний, длинный, лежит по стойке «смирно» — руки вытянул по швам…

Надо торопиться. Ноздря взял из шкафа кое-какую одежонку, хранимую здесь для ночных дежурств. Иногда приходилось утром прямо из морга идти в учреждение или к девице, а рабочий костюм и под халатом прямо-таки пропитывался запахом его друзей-покойников.

Уложив одежду, он вновь увидел бутылку. В сущности, медицинский спирт полезнее коньяка. Ноздря взял стакан и процедуру повторил.

А ведь никто не поверит, что каждый покойник имеет свой характер. Вот хотя бы крайний, длинный… Лежал руки по швам, а теперь одна рука лежит на колене…

Ноздря заторопился. Из шкафа достал пачку детективов в мягких обложках и все написанные женщинами. Что его дела — делишки. В этих книжонках говорилось о таких гадостях, которые ему бы век не придумать. Например, одна баба мужику… отрезала.

Уложить книги мешала бутылка. Теперь он налил треть стакана, разбавил водой и выпил. Опьянеть Ноздря не боялся — с покойниками ко всему привыкнешь.

Каждый труп имеет свой характер. Крайний, длинный, теперь положил руку на грудь — видишь ли, ему, козлу, неудобно лежать…

Ноздря начал паковать в сумку свертки с продуктами. На всякий случай, потому что впереди ждала неизвестность. Консервы, колбаса, пара бутылок пива. Этим бутылкам мешала другая бутылка — тут хочешь не хочешь…

В дело опять пошел стакан и водопроводная вода, Выпив, Ноздря решил отдышаться. Надо бы закусить, но уж это в самолете. Похоже, крайний, длинный, приоткрыл глаз. Ноздря не удивился: покойники всякое выделывали. И вздыхали, и судорога их схватывала, и пальцами шевелили…

Ноздря надел пиджак и проверил карманы: билет на самолет есть, пачка долларов на месте. Оставалось только еще выпить и улетучиться.

Спирт, в отличие от казенки, с каждой порцией делался все приятнее. Мягок, как дамский животик и все то, что под ним. Не под спиртом, а под животиком. С опустевшим стаканом Ноздря поделился:

— Профессия: колдунья. Призвание: проститутка. Должность: директор. А я?

— А ты дурак, — ответил стакан.

— Я бы тоже мог создать фирму «Чикатило лимитед».

— Мог бы?

— Или фирму «Левински продакшн».

— Чего же не создал?

Ноздря вскинул голову — кто с ним говорит? Покойник. Крайний, длинный. Кстати, лишний — должно быть двое. Ноздря сжал кулаки и медленно подошел:

— Откуда ты взялся, козел? Мне привезли только двоих…

— А я сам пришел, — ответил покойник.

— Сам пришел, но сам не уйдешь, — заверил Ноздря, потянувшись за бутылкой с пивом.

Он успел лишь замахнуться — длинная нога покойника впечаталась ему в живот с такой силой, что Ноздря осел на стол. Он попробовал встать, но ему не хватало воздуха — руки неловко искали опору. И нашли край столешницы. Ноздря поднялся и даже сделал шаг вперед… Второй удар, уже кулаком в переносицу, мягко опустил Ноздрю на пол.

— Это тебе за Аржанникова, — объяснил капитан Оладько, доставая наручники.

Из командировки Лузгин вернулся поздно, за полночь, но с утра уже был на ногах. Он ни на йоту не отступил от заведенного порядка: легкая гимнастика, прохладный душ, тщательное бритье, резкий одеколон… Нет, отступил — поехал на работу без завтрака. Не мог он варить себе кофе; не мог делать то, что каждое утро делала Ирина.

Из квартиры Лузгин, в сущности, бежал от тишины и одиночества. Но непонятное одиночество поселилось и в лаборатории: завлаб болел, Аржанникова больше не стало, и куда-то запропастилась Эльга. Как ни парадоксально, последней ему больше всех не хватало: пусть бы говорила рядом глупости…