Искатель, 2000 №7

Майор ждал продолжения, потому что информация для них имела не совсем совпадающие смыслы. Для следователя информация — материал для размышлений, информация для оперативника — повод для действий. Леденцов решил опередить Рябинина, предполагая, что в его уравнении задействовано кладбище:

— Бомжей задержали.

— Почему?

— Очищаем Троицкое кладбище от живых.

— Лузгин из командировки вернулся? — спросил Рябинин.

— А он тоже… в уравнении?

— Боря, я неважный шахматист, но играть надо всеми расставленными фигурами.

Всеми расставленными фигурами… Эти слова прошлись по памяти Леденцова, как металлическая терка по пальцу. Он вспомнил могилу Лузгиной и одинокую фигуру ее подруги. Людмила… Этой фигурой они не играли. Но следователь почему-то интересовался Лузгиным… Майор не стал делиться пунктирными сомнениями, тем более что у него была информация повесомее.

— Сергей Георгиевич, задержана Эльга Вольпе.

— За что?

— За наркотики.

— Да какие наркотики? — вроде бы возмутился Рябинин.

— Нашли в сумочке героин. Оперативник по телефону сказал, что героин номер три, похожий на растворимый кофе…

— Но почему?

— Я же говорю: потому что хранила наркотики.

— Нет, Боря, не поэтому.

— А почему же?

— Потому что зверь гуляет на свободе.

Последние слова Рябинина хлестнули майора. Зверь, которому надлежит сидеть в клетке, гуляет на свободе. По вине уголовного розыска. Можно послать ребят, но проверка требовалась тонкая, надо самому. Колеса есть, а сколько он в молодости побегал на своих двоих да на трамвайчике? Пока раскроешь преступление, сто потов сойдет. Впрочем, хранилось в его памяти одно убийство, которое он раскрыл, пальцем не пошевелив: пришла учительница и принесла сочинение старшеклассника, в котором это преступление было описано в подробностях.

Леденцов запер кабинет, вышел из здания РУВД, сел в свой «москвич» и поехал в бизнес-центр…

Громадное здание было набито офисами, как старый дом коммунальными квартирами. Обычно выше первого этажа, где расположилось кафе, Леденцов не поднимался. Сейчас он пошел искать офис номер три, который как раз и был на третьем этаже.

Девушка-секретарь-кадровичка и, возможно, по совместительству еще кто-то, смотрела в его удостоверение как в древний папирус. Леденцов ей помог:

— Уголовный розыск. Мне нужна информация о Людмиле Федоровне Слепцовой.

— Конфиденциальную информацию не даем.

Выучились, мать их… Яркий макияж, гордая осанка, независимый взгляд. Воплощение прав человека. Это при полной правовой безграмотности: девица полагала, что ее начальник выше уголовного розыска, мэра города и конституции страны.

— Собирайся, дорогая.

— Куда?

— В прокуратуру?

— Зачем в прокуратуру?

— Давать показания, с какой целью утаиваешь информацию от уголовного розыска.

— Я не утаиваю…

Яркий макияж потускнел, гордая осанка ослабла, независимый взгляд потеплел. Она как бы спохватилась:

— Что вас интересует?

— Кем работает Слепцова?

Секретарша подошла к компьютеру. Майор подождал.

— Слепцова числится специалистом по вопросам упаковки.

— Специалист по упаковке?

— По вопросам упаковки. Числится, а работает референтом.

— Референтом по вопросам упаковки?

— По общим вопросам.

— Давно работает?

— Восемь месяцев.

— Занята весь день?

— Половину дня, с утра до обеда.

— А после обеда?

Девушка пожала плечами. И то: теперь люди работали в трех-четырех местах. Наверняка вопросы упаковки не занимали весь рабочий день. Майор попросил:

— Дайте домашний адрес.

Записав, он помолчал. Другие факты ее биографии пока не интересовали. Но чего-то привычного не хватало.

— А бумажное дело есть?

Секретарь подалась к шкафу и протянула папку, сухую, как прошлогодний комар. Это было привычное: заявление о приеме на работу, анкетный лист, фотография… Видимо, десятилетней давности — молоденькая девчонка. Кроме фотографии наклеенной, была и фотокарточка лишняя, проколотая скрепкой. Майор сунул ее в свою записную книжку, сурово глянув на секретаршу. Та поняла: если станет препятствовать, то поедет в прокуратуру объясняться по поводу сопротивления работнику милиции.

Леденцов заскочил-таки в кафе. Перекусить стоило, потому что рабочий день сыскаря непредсказуем.

Съев две куриные ноги и запив двумя чашками кофе, майор поехал на Троицкое кладбище. Как-то поживает Ацетон?..

Леденцов постоял у церквушки: деревянная, бледно-зеленая, купола крыты светлой жестью, обсажена березами, белые стволы которых помогают светлеть куполам. Он обогнул ее и оказался на просторе, словно вышел на проспект. Центральная аллея. Мрамор, гранит, бюсты, пьедесталы… Могилы генералов, академиков, известных артистов, крупных директоров и каких-то секретных граждан без указаний имен и должностей. Верно говорит Рябинин: даже на кладбище нет социальной справедливости.

И майор пошел туда, где она была, — к поломанным оградам, к покосившимся крестам, к осевшим холмикам. Там, на каменном ангеле, упавшем с постамента, сидел Ацетон. Солнце пекло его желтую плешь, чего он не замечал. Пустой взгляд был направлен в сторону церковного купола.

— Как жизнь, Ацетон?

— Дерьма вам в мякоть, — отозвался бомж.

— Кому «вам»?

— Начальству. Склеп будут восстанавливать. А? Дохлый граф им важнее, чем живой человек. Чем я мешал кладбищу?

— Ну, а гроб твой?

— Забрали как вещественное доказательство притона.

Майору хотелось сесть и поговорить с этим растерзанным судьбой и водкой человеком, да времени было в обрез; хотелось что-то сделать для старика, которого ждали болезни, зима холодная, да неизвестно, чем можно помочь… Леденцов достал фотографию Слепцовой и показал.

— Она, маму ее в досочку, — подтвердил Ацетон.

— Кто «она»?

— Леди.

— Какая леди?

— Обжималась в малиннике с мужиком.

— А с каким мужиком?

— Рекламного вида, в костюмчике, в галстуке.

— Откуда он?

— Наверное, из почтового ящика. В обед приходили и вечером.

— Ацетон, тут несколько почтовых ящиков.

— Виталием кличут.

— Как узнал?

— Эта, с фотографии, его так называла.

Виталий Витальевич… Лузгин? Ну да, Людмила Слепцова дружила с женой Лузгина. Значит…

— Ацетон, если бросишь пить, на работу тебя устрою.

И Леденцов направился к машине.

Нетвердо он шел — полученная информация петляла ход. Лузгин и подруга жены — любовники. Но тогда… Не хотелось ему решать, что выходит тогда…