Итоги № 8 (2012)

Другое дело, что в этом случае регулятору, то есть ведомству Татьяны Голиковой, придется все-таки заняться архитектурой федеральной МИС, той самой, к которой до конца года желательно подключить все ЛПУ. Как, удивитесь вы, разве ее еще нет? Именно так: никто сегодня не знает, какой должна быть структура медицинских данных в уже создаваемом ударными темпами едином хранилище, что туда нужно помещать, а что оставить в самом учреждении, как связывать между собой сведения из разных клиник и диагностических центров. Этот ключевой сегмент всей федеральной мединформатизации существует сегодня по принципу Чеширского Кота — «живет» только в концепциях и конкурсной документации. И цена в один рубль в таком ракурсе выглядит адекватной… И отдача от проекта для врачей и пациентов будет также символической — звена интеграции, по сути, нет. Но все-таки лед тронулся! Следом ведь пойдут другие конкурсы — и в какой-то момент профильное министерство наконец раскачается и на модель данных верхнего уровня.

Сколько нужно кошельков? / Hi-tech / Интернет / Люди говорят

Сколько нужно кошельков?

/ Hi-tech / Интернет / Люди говорят

Нет сомнений, что в ближайшем будущем все наши зарплаты, стипендии и пенсии будут поступать нам в безналичной форме: на счет в банке или в электронный кошелек. Правда, бум пластиковых карт, видимо, нас минует. Скорее всего, наши люди сразу переключатся на более удобные электронные кошельки — с принятием закона «О национальной платежной системе» они начали стремительно развиваться, ведь ими можно управлять дистанционно, не посещая офис банка. Но кошельков, как и карт, скорее всего, у каждого гражданина будет несколько. Ведь такого e-кошелька, который способен работать со всеми провайдерами товаров и услуг (например, операторами связи, супермаркетами, билетными кассами и т. д.), нет нигде в мире и не может быть в принципе. К тому же каждый провайдер заключает индивидуальный договор с каждым организатором электронного кошелька, так что условия приобретения одного и того же товара через разные кошельки могут сильно отличаться. Не запутаемся ли мы в этих «портмоне»? Думаю, нет.

Уже сегодня работают технологии настроек электронных кошельков: они сами в определенный день автоматически оплачивают счета, уведомляют пользователя об изменении тарифов и реагируют на эти изменения. А программное обеспечение, используемое в онлайн-аукционах, уже давно позволяет аккаунту пользователя автоматически «торговаться» за товары, выставленные на продажу. Стало быть, электронные кошельки уже в обозримом будущем смогут производить подобные действия. И, кстати, не только по параметру «минимальная/максимальная цена». Скажем, человек сможет просто вбить перечень товаров, которые ему нужны, а электронный кошелек сам свяжется с интернет-магазинами, выберет наиболее подходящие под описание товары и предложит для каждого варианты покупки.

Правда, как только первый электронный кошелек научится сам «ходить по магазинам» и следить за оплатой счетов, в кратчайшие сроки такой функционал станет неотъемлемой характеристикой любого электронного кошелька. И, конечно, они научатся обмениваться информацией между собой — это тоже ведь удобная фишка, за которую будет голосовать пользователь. Так что рядовой гражданин, возможно, даже не будет точно знать, сколько кошельков у него есть и чем они отличаются друг от друга. Главное, чтобы кровных на все хватило.

Вечный странник / Искусство и культура / Спецпроект

Вечный странник

/ Искусство и культура / Спецпроект

Владимир Спиваков — о том, чего стоят слово венценосного испанца и благосклонность королевы танца, как «Виртуозы Барселоны» скончались, даже не родившись, о вечернем звонке Путина и ночном кошмаре скрипача, а также о том, как твердо отказаться от дружбы, не растеряв при этом заслуг

На концерт НФОР в мюнхенскую филармонию Am Gasteig среди прочих высоких гостей пожаловали Майя Плисецкая и Родион Щедрин . Заглянули в гримерку к Владимиру Спивакову, обнялись и заговорили так, словно расстались накануне и не успели завершить беседу. Собственно, этот диалог между тремя художниками, каждый из которых велик в своем амплуа, продолжается уже несколько десятилетий. И нет ему конца…

— О вашей дружбе с Плисецкой и Щедриным поговорим чуть позже, Владимир Теодорович, а пока давайте вернемся к обстоятельствам, вынудившим «Виртуозов Москвы» сняться с места, покинуть российскую столицу и двинуться вместе со скарбом на Запад.

— Это ведь были годы перестройки. Они оказались трудными во всех смыслах — моральном, материальном. Политические и экономические потрясения давили на психику, мешали работе. Москва сидела на талонах, по ним полагалось строго определенное количество элементарных продуктов, которое просто было не купить! Еще и в очередях приходилось простаивать. Бытовые проблемы засасывали оркестр, отвлекали от творчества, и многие музыканты стали подумывать об отъезде за рубеж. Благо предложения поступали со всех сторон. В какой-то момент я понял, что не смогу сохранить «Виртуозов» лишь на призывах к патриотизму и чувству долга. Коллеги сказали открытым текстом: «Володя, ищи выход или разбегаемся в разные стороны». Оказавшись в Мадриде, за ужином поделился переживаниями с герцогом Бадахосом, который был женат на сестре короля Хуана Карлоса. Я сказал: «Возможно, это последние гастроли «Виртуозов» в Испании». Его светлость внимательно выслушал меня и неожиданно предложил: «Переезжайте сюда». Поначалу я не воспринял эти слова всерьез, не поверил, что удастся сдвинуть с места наш обоз, включающий жен музыкантов, их детей, кошек и собак... Но герцог и не думал шутить. Он был большим меломаном, превосходно играл на рояле. Впрочем, дело в другом. Такие люди не дают пустых обещаний. Наш вопрос решился в течение нескольких минут. Герцог извинился, вышел из-за стола, проконсультировался с кем-то по телефону, вернулся и сказал: «Вам необходимо составить списки отъезжающих и передать нашему консулу в Москве. Через неделю все будет готово». Я спросил: «Неужели это возможно?» Герцог произнес одну фразу: Parole du roi («Слово короля»). Сати, кстати, категорически не хотела уезжать, плакала, считала это катастрофической ошибкой. А я опасался, что нас не выпустят из страны. Не было прецедента, чтобы сразу весь оркестр, пусть и на время, перебирался на Запад. Я решил посоветоваться с заведующим международным отделом и секретарем ЦК КПСС Валентином Фалиным, с которым дружил. Он пригласил меня домой, подчеркнув тем самым неформальность встречи. Я объяснил, что в Испанию мы едем не насовсем, а по контракту, на несколько лет. Мол, очень важно, чтобы перед отъездом нам не насыпали соли на хвост. Не скажу, будто Валентин Михайлович встретил известие с восторгом, но отнесся к новости с пониманием. Думаю, он осуществил необходимое прикрытие в высоких кабинетах, по крайней мере никто палки в колеса нам не вставлял. Все расходы по переезду оркестра взял на себя фонд принца Филиппа Астурийского. Когда в Овьедо вкатилось три битком набитых автобуса с «Виртуозами», их близкими и дальними родственниками, я подумал, что сойду с ума от зрелища. Картина напоминала исход евреев из Египта. Чья-то дочь от первого брака, сын от второго… Прилетели сто пятьдесят человек вместо тридцати, но испанцы безропотно приняли всех! Нам предоставили жилье, дети пошли в школу, жены начали изучать язык, оркестру создали идеальные условия для работы, даже освободили от налогов. Единственное условие — десять концертов в год на акциях под патронажем принца Астурийского. Разве это нагрузка? Синекура! Четыре года мы прожили счастливо и безмятежно. Контракт истек, нам предложили продлить его, сделать бессрочным, потом подбивали перебраться в Каталонию, переименовав коллектив в «Виртуозов Барселоны», сулили миллион долларов лишь за согласие, но я сразу ответил: это исключено. Встал вопрос: что дальше? Часть музыкантов решила возвращаться в Россию, другие предпочли остаться в Европе или уехать в Америку. Распрощались без обид и упреков. Каждый сам сделал выбор. Я никогда по-настоящему не задумывался об эмиграции. Какое-то время находиться за границей могу, но не жить постоянно. Мне хорошо в России, хотя здесь трудностей больше, чем где бы то ни было. Такой вот парадокс.

— Тем не менее из Испании вы не сразу вернулись в Москву.

— Оставались определенные обязательства: я решил возобновить сольные концерты и работу в качестве приглашенного дирижера, от чего долго отказывался из-за занятости с «Виртуозами». Мы продали дом в Испании и перебрались в Париж. Купили одну квартиру, потом поменяли на другую, более просторную. Когда впервые вошел в нее, сразу почувствовал: мое, хочу тут жить! Салон напомнил мне Малый зал Ленинградской филармонии, где я играл первый в жизни сольный концерт. Высокие потолки, зеркала, камин... Сати сказала: «Может, посмотрим что-нибудь поскромнее?» Я ответил: «Нет, мне здесь нравится. Берем». Кстати, совпадение: в Уфе я родился на улице Глинки, а в Париже облюбовал квартиру на улице Верди… Сбережений на покупку не хватало, взял кредит. Любопытно, что парижский банк отказал в ссуде, хотя я офицер ордена Почетного легиона и вроде бы мог рассчитывать на особое отношение. Ничего подобного! Пришлось обращаться в Кольмар, где меня знали по фестивалю. Там просьбу уважили, хотя процедура согласования тоже оказалась непростой… Нашу парижскую квартиру я люблю, там хорошая коллекция живописи, которую я начал собирать четверть века назад, когда это было еще более или менее по карману. Потом цены взлетели до космических высот. Раньше мог сыграть пять концертов Бетховена и приобрести картину Ларионова. Гуашь Гончаровой стоила сто фунтов, а мне за выступление платили пятьдесят. Два вечера — и рисунок мой! Сейчас об этом не приходится даже мечтать, никаких гонораров не хватит! Да, прежде было значительно проще. Помню, зашел в аукционный дом «Дрюо» в Париже и увидел, что там собираются продавать картины армянского художника Гарника Зулумяна, прославившегося как Гарзу. К тому времени у меня было несколько работ Сарьяна и Минаса (Аветисяна). Я захотел купить и Гарзу. На торги выставлялись три ранние его картины и одна позднего периода. На аукцион мы пошли с Сати и воочию наблюдали, как, собственно, все и происходит. В первом ряду сидел пожилой человек, упорно поднимавший цены на Гарзу. Шел, что называется, до конца. Я понимал, что не смогу с ним конкурировать, и уже отчаялся приобрести хотя бы одно из полотен. К моему удивлению, поздняя картина Гарзу не заинтересовала покупателя, и она досталась нам без проблем. На следующий день Сати пошла в парикмахерскую, звонит оттуда и говорит: «Знаешь, кто был вчерашний старик? Гарзу собственной персоной! Фото и интервью с ним опубликованы в журнале». Я понял, что художник искал именно ранние свои картины…

— С кем из соотечественников вы общались в Париже, Владимир Теодорович?

— Еще больше сдружился с Анатолием Собчаком, вынужденным уехать из Петербурга от уголовного преследования. Он жил в пяти минутах ходьбы от нашей квартиры. Виделись мы по несколько раз в неделю. Почти всегда встречались у нас. Сати кормила Анатолия Александровича домашними котлетами с гречневой кашей, селедочкой с картошкой, словом, тем, чего так не хватает русскому человеку на чужбине. Собчак трижды праздновал у нас дома Новый год. В том числе последний для него, 2000-й. По китайскому календарю наступал год Серебряного Дракона, и Анатолий Александрович пришел в костюме с серебряной бабочкой. Он любил красиво одеваться. Были и Людмила Нарусова с Ксенией. Ксюша, правда, потом отправилась в оперу с молодым человеком. А мы сидели за столом, умеренно выпивали, обсуждали заявление Ельцина о добровольном отречении от престола, строили планы на будущее... Собчак всегда жадно интересовался новостями из Москвы, благо посольские Кулибины наладили мне прием спутниковых российских телеканалов. Кстати, эти же ребята советовали держаться подальше от опального политика. Но я помнил, как мэр Петербурга в восемь утра встретил «Виртуозов» на перроне Московского вокзала, а вечером пришел на наш концерт, поднялся на сцену с букетом цветов. Я подал сигнал музыканту, тот моментально сориентировался и подвинул свободный стул. Анатолий Александрович занял место в оркестре. Я исполнил в его честь бис, о чем Собчак потом часто вспоминал. Он говорил: «Возникло ощущение, что могу взять скрипку и заиграть с вами». Все получилось легко и непринужденно. В чем-то Анатолий Александрович до конца жизни оставался ребенком и неисправимым романтиком… Нет, дружбу я ни на что не меняю.

— Как, наверное, и Ростропович? Ему было за что любить и благодарить Собчака. Тот ведь помог расселить четыре десятка квартир, чтобы передать особняк на Кутузовской набережной Мстиславу Леопольдовичу и Галине Павловне.

— Не умею врать, в лучшем случае промолчу. Но вы задали вопрос, и я должен ответить… На свое семидесятилетие, которое Ростропович отмечал в театре Елисейских Полей на авеню Монтень, он не пригласил Собчака. Это был жестокий психологический удар, более того — страшная трагедия для Анатолия Александровича. Он пришел к нам со слезами на глазах, с трудом сдерживал эмоции и обескураженно повторял: «Почему? За что?» Собчак не мог понять происходящее, а я был не в силах ничего объяснить. Он предположил: «Видимо, Ростропович боится, что новый губернатор Петербурга отнимет дом, полученный с моей помощью?» Помолчал и добавил: «Знаете, Володя, какую удивительную штуку я обнаружил? Покупая что-то в собственность, человек сперва владеет вещью, а спустя время уже она начинает владеть им. Видеть это жутко...» На юбилей в Париж тогда прилетели Владимир Яковлев и Юрий Лужков. Их Мстислав Леопольдович позвал… Кстати, жил Собчак весьма бедно. Я тому свидетель. В России писали, будто бывший мэр Питера занимает в Париже роскошные апартаменты, а он ездил на метро и скромно квартировал у Владимира Рейна, своего приятеля. Никаких миллионов я у него не обнаружил, а богатых людей мне видеть доводилось, уж поверьте... Собчак помогал нам переезжать на новую квартиру. Когда пришла машина, он, как мальчик, побежал вниз по лестнице. Я попытался остановить: «Толя, куда вы? Грузчики поднимут мебель на подъемнике через окна». Он ответил: «Покараулю на всякий случай на улице, как бы не стащили что-нибудь…» Говорю: «Ну, мы все же в Париже…» Собчак был трогательным, искренним человеком, никогда не приходил в дом без подарка для детей, обязательно приносил игрушки, шоколадки. Однажды притащил кадку с цветами. Мы подолгу беседовали на разные темы, я очень любил Анатолия Александровича. Он много сделал, чтобы советский Ленинград вновь стал Петербургом — блестящим, европейским, столичным городом. Не случайно, когда Собчака не стало, люди шли на похороны с плакатами «Простите нас». Я не смог вырваться с гастролей, а Сати ездила на панихиду… Номер телефона Анатолия Александровича до сих пор храню в записной книжке. Не вычеркиваю его, рука не поднимается. Люди ведь не исчезают бесследно, они переходят в иное качество и воздействуют на нас отраженным светом. Без сомнения, Собчак — один из них. Знаете, я никогда не вел дневников и порой жалею об этом. Какие-то детали воспоминаний со временем стираются, забываются.