Колония

Отдельный стол для вегетарианцев, и блюд для них приготовлено ничуть не меньше, чем для мясоедов. Где в Москве увидишь такое?

Обычный прощальный ужин на тридцать персон...

– Куда же девать пустую тарелку?
– спросил я у Николая.

– А под стол, - кивнул он головой вниз.

И действительно, то один, то другой гость подходили к столам с подносами и, наклонившись, прятали за занавес белой драпировки скатерти свои тарелки, а официант с другой стороны стола нырял вниз и уносил их.

На сладкое - ананасы, манго, клубничное, ванильное, шоколадное мороженое, желе, суфле, взбитые сливки.

– Вот здесь и таится погибель моя, - перефразировал пушкинскую строку Николай, имея ввиду десерт, - изумительно вкусная вредность, а отказаться сил никаких нет.

После сладкого обнесли маленькими рюмочками с коньяком и ликерами, и народ стал постепенно расходится. В конце концов остались Марченки, Джордж и мы.

– Спасибо вам огромное, - обняла Галя Джорджа.

И вдруг расплакалась.

– Ну, что ты, - попытался я утешить ее.
– Через два дня дома будешь. На родине.

– В том-то и дело, домой едем, - сквозь слезы сказала Галя.
– И страшно.

И правда, повезло нам с Аленой, подумал я, пробудем здесь три года, а уж к тому времени закончится перестройка. И стихнет ветер перемен. И заживут люди спокойно и счастливо.

Глава пятнадцатая

День отъезда Марченко - суббота - день нашего переезда в квартиру, которая станет нашим пристанищем на три, а может и больше лет. Только бы не меньше.

С утра пораньше мы приехали с Аленой к Марченко. Галуня повела Ленку по дому, давая ей последние полезные советы и наставления, как лучше здесь благоустроиться, показала, что они оставляют нам в наследство.

По субботам прямой рейс до Москвы, без посадки в Дели и Ташкенте. В субботу удобнее возвращаться в Союз - есть воскресенье, чтобы очухаться от перелета. Тем более, что летишь днем, а не ночью. И еще важный момент для отъезжающих - груз. Оплачивается по восемьдесят килограмм на душу плюс по двадцать на билет, у Марченко на троих - триста кило, кажется много, но мы набили доверху коробками из плотного картона не только небольшой автобус, пришедший из торгпредства, но и легковую машину и отчалили в аэропорт, чтобы заранее оформить багаж.

Все возвращаются отсюда по субботам. Кроме временно командированных и тех, кому пришлось это сделать не по своему желанию, а по воле случая. Несчастного случая. Об этом вспомнил Николай, когда миновали развилку дорог между местными и международными авиалиниями:

– На этом перекрестке, вот также в субботу наш завхоз возвращался из аэропорта, где сдавал багаж какой-то делегации. И сбил велосипедиста. Увидел, что раздавил человека - и по газам. И тем же рейсом, через три часа, улетел прямо в Шереметьево. Жену с вещами отправили через неделю. Год всего просидел заграницей. А куда деваться? Посадили бы на каторгу. Тропическая каторга, это тебе даже не наша Колыма. У меня один знакомец в Африке до сих пор сидит.

В здание аэропорта я прошел, предъявив свой сертификат - черную книжечку, выданную взамен паспорта, на которой было вытеснено: полудипломат. Не то, чтобы получеловек, но во всяком случае не полноценный представитель, защищенный всей мощью своей державы и международных конвенций, но состоящий под покровительством всего этого. Кроме нас, второсортных, есть еще и третьесортные - трудовая армия советских специалистов.

Черноглазый чиновник в зеленой униформе и розовой чалме, не торопясь, прицепил к каждой коробке по бирке, проверил билеты, посчитал что-то на микрокалькуляторе и объявил Николаю, что перевес его багажа составляет шестьдесят килограммов.

– Ну, что такое шестьдесят килограмм на три билета, сэр?
– широко улыбнулся Николай.

– Это по восемьдесят крошей за кило, итого четыре тысячи восемьсот, сэр, - не менее лучезарно улыбнулся в ответ чиновник.

– Совсем сдурел парень, - глядя на розовую чалму, сказал по-русски Николай.

– Это же моя месячная зарплата.

– Что вы сказали, сэр?
– улыбка исчезла с лица чиновника.

– Я очень, очень худой, сэр, - перешел на английский Николай.
– И жена моя худая, и сын совсем худой. Считайте, что каждый из нас временно поправился на двадцать килограмм.

– Сожалею, сэр, - чиновник стал строг и непроницаем и даже вроде бы позеленел под цвет своей униформы.

– А где представитель Аэрофлота мистер Барсуков?
– погасил и свою улыбку Марченко.

– Вот-вот появится.

И действительно, у дальней стойки мелькнула голубая рубашка с золотыми шеврончиками на рукавах.

– Желанный гость любого советского дома, - усмехнулся Николай.
– Мистер Барсуков по кличке Сумчатый, или Кенгуру. У него всегда на столе в офисе сумочка лежит. Кладешь в нее молча бутылку виски и нет у тебя перегруза. Имей это ввиду.

Барсуков и впрямь был похож на хомячка.

– Отмучился?
– пожал он руку Марченко.

– И не говори, - вздохнул Николай.
– Знакомься, Валера Истомин, моя замена.

Кенгуру кивнул мне, глянув мельком. Я же поймал себя на том, что весь подобрался, как Тонкий перед Толстым в рассказе Чехова.

– Сколько?
– понимающе спросил Барсуков у Марченко.

– Шестьдесят.

– Ноу проблем, - важно сказал Кенгуру розовой чалме.

Хорошо, когда нет проблем. Обязательно надо будет пригласить Барсукова в гости. И налить.

Вернулись мы на легковой, отпустив автобус, и около дома обнаружили несколько машин с голубыми дипломатическими номерами, которые все начинались с цифры шестьдесят шесть.

Шесть-шесть, Си-Ди, корпус дипломатик. Номер СССР. У Абу-Даби скорее всего номер первый. Или у Афганистана.

– На посошок прикатили, - прокомментировал Николай сборище "дипломатов".
– Как на прием.

В столовой несколько человек стояли со стаканами в руках.

Одни мужики. Жены в другой комнате передавали напоследок Гале кто письмецо, кто маленькую посылочку.

Налили и мы себе.

Завелся разговор, сразу, естественно, о перевесе, потом о местной таможне, оказалось, отсюда нельзя везти игрушечное оружие, всякие там пластмассовые пистолеты и автоматы, на нашей же таможне трясут за виски, за видеокассеты, за чай, за кожаные изделия, пальто, дубленки, шубы. Заодно обсудили, на что сейчас спрос в Союзе, почем кожа и барахло, украшения из полудрагоценных камней и жемчуг. При получении багажа в Шереметьево запросто можно недосчитаться ящика или двух. Украдут при разгрузке. Протыкают коробку прутом, ищут технику - магнитофоны, музыкальные центры, видео. Убытки возмещает родной Аэрофлот по весу, что-то около десяти рублей за кило и мороки не оберешься. А в каждой коробке товара на тысячи. Так что технику лучше всего везти в руках. А сколько потащишь? И в чем? Есть раскладные сумки на колесиках, "смерть аэрофлота" зовутся. Но против них местный персонал сильно ополчается, не пускают, велят сумки в основной багаж сдавать. Остается стоять насмерть. Или мистера Барсукова, нашего Кенгуру звать. В Шереметьево тележек не достать. Куда деваться с грузом, с этими коробками, чемоданами, сумками? Раньше как хорошо, нашел носильщика, дал ему десятку, он тебя мимо таможни провезет, знает, к какому таможеннику лучше идти, чтобы быстрей пропустил, а теперь? Говорят, какой-то кооператив организовали, все тележки у него. В дверях родного Отечества рэкетиры ждут, у них все такси схвачены, они специально тех, кто с большим багажом, выбирают, и что человек с этими коробками, женой и ребенком против них может поделать?