Ковчег XXI

В Перхушкове

На долгий день окончится лимит,

отпущенный светилом и судьбой.

За лесом электричка прогремит

и звуки все утащит за собой.

Такая тут нахлынет тишина

и простоит до самого утра,

что, кажется, повымерла страна,

густого не считая комара.

Забыты мы и миру не нужны.

И нам он чуждым кажется, пока

за городьбой зубчатой сосняка

беснуется шаманий глаз луны.

Вдвоем

Разметало мое поколение

по углам, в забытье, в темноту.

Мы остались, наверно, последние,

не

разнявшие рук на лету.

Раздвигается наша Вселенная,

излучая слабеющий свет.

Мы вдвоем, а вокруг ни селения

на ближайшее множество лет.

Сквозь земные уходят расщелины

наши близкие в звездную глушь.

Обозначено красным смещением

расставание родственных душ.

Задержался на этом разъезде я,

где мгновений осталось в обрез.

И рисует былые созвездия

престарелая память небес.

Разбегаются чьи-то галактики —

хвостовые горят фонари.

Но, как прежде, в домашнем халатике

ты встречаешь меня у двери.

Не слабей же, объятие страстное,

разлучающим вихрям назло,

чтобы вдаль под смещение красное

нас по-прежнему вместе несло.

Усталость

Я вдруг почувствовал усталость

и в каждой клетке лишний вес.

Как будто у меня осталось и сил,

и времени в обрез.

Но нет желанья торопиться,

беречь и год, и день, и час.

Исчезло даже любопытство

к тому, что будет после нас.

И все, на чем судьба держалась,

вперед безудержно гоня, прошло.

Осталась только жалость.

К тебе. Тебе, но без меня.

Бабье лето

Ну, вот и все, пора подбить итоги,

доходы лета посчитать в уме.

Пожухлой желтью краплены дороги,

ведущие от осени к зиме.

Куда бы озабоченно ни шел ты,

поблизости совсем или вдали,

багровым, фиолетовым и желтым

испятнана родная часть земли.

Наряден тихий мир, как именинник.

Сияет ясной осени свеча.

И льнет к лицу летучий паутинник,

щетинистую щеку щекоча.

Запоздалое тепло

Нежданно просветлело, развиднелось.

Ненастье словно выронило власть,

и солнца неожиданная смелость

ликующе на землю пролилась.

И то, что от осклизлости устало,

безрадостно лежало, тяжело, —

как будто просияло, заблистало

в ответ на запоздалое тепло.

Гляди, какие тучи на подходе!

Об оттепели осень солгала.

Но так хотелось нежности природе.

Решилась обмануться – и смогла.

Переселение душ

Облезлый отыщется скверик в угрюмой зеркальности луж.

В бессмертье захочется верить и в переселение душ.

Упрямо считаем ошибкой синюшную ленту беды.

Останусь я в памяти зыбкой наморщенной ветром воды.

И в зеркале том, у скамейки, я вдруг обнаружу себя

взъерошенным, шумным и мелким, не значимее воробья.

Ветераны

Вымотавшись в закоулках звездных,

наши подустали телеса.

Ждут вестей холодных и серьезных

лысые осенние леса.

Кажется, и зим уже не счесть нам,

так же как и лет не перечесть.

Мы еще побудем и исчезнем,

как, наверно, динозавр исчез.

Ясно, мы на грани вымиранья.

Но земля наследует от нас

красные легенды и сказанья.

И еще – наград иконостас.

Мамонт

Все

толще лед. Но я еще не вымер.

И зябкая родня живет окрест.

И нас метлой безжалостной не вымел

слепой доисторический прогресс.

У фауны по-прежнему в фаворе:

могуча поступь, величава стать.

И тот, кто мелок, жаден и проворен,

меня завидев, должен трепетать.

Чуток еще продержимся пока мы,

хотя все неуютнее в лесу.

Ледовые расставлены капканы,

период ледниковый на носу.

Природа словно мачеха скупая.

Плетемся мы, в развитии отстав.

И смотрим, как угрюмо наступает

великий и глобальный ледостав.

Последнее тепло

Отпустило. Потеплело. Накатила благодать.

Все, что лето не успело, осень силится раздать.

Вызревает лютый холод в сизых зернах облаков.

Но пока тепло. И молод легкий цокот каблуков.

Память

Столько в чулане своем берегу

хлама невиданной пробы.

…Синие тени на белом снегу.

Словно резные сугробы.

Негде хранить, а выбрасывать жаль:

копится мелочь любая.

Солнце. Февраль. И слепящая даль,

белая и голубая.

Рухляди груды в моей кладовой —

уйма сокровищ таится.

Бездна лазурная над головой.

Сизая сиплая птица.

Тесен деревьям оклад серебра.

Время навеки застыло.

Да, это было как будто вчера.

Если когда-нибудь было…

Как тихо на земле

Как яблока бока, закат оранжев.

Отчетлив каждый дальний уголок.

И чудится, что все, что было раньше,

всего лишь затянувшийся пролог.

А может, и не с нами это было,

 что жизнью в изумлении зовем?

Иглой слепящей облако пробило —

и мы в луче пылинками плывем.

Все ближе громыхание финала.

Но я упрямо верю, что пока

всего лишь увертюра прозвучала

к тому, чему звенеть еще века.

Снова март

День лучист, и снег вот-вот растает.

Зябнет и кружится голова.

Если слов для песни не хватает,

значит, надо выдумать слова.

Снова март, и ладно все на свете.

Дышится свободно и легко.

Так светло, что верится в бессмертье.

И до горизонта далеко.

С годами

С годами все скучней и проще. На все взираю свысока.

Смутны березовые рощи. Угрюмы думы сосняка.

Настыли души, загрубели. Не принимаются всерьез

отвага сосен корабельных и легкомыслие берез.

У самого края

У самого края, по бровке, по кромке

огромного поля, у звезд на виду,

бреду я. Ты слышишь мой голос негромкий?

Ты видишь, как медленно, тяжко иду?

Когда-то казалось, что мы всемогущи,

что юности вовсе не будет конца…

Шаги все короче, звучанье все глуше,

и тонут во тьме очертанья лица.

В ночи ни тепла, ни печали, ни гнева —

всего, что имело значение днем.

Я движусь – и путь упирается в небо,

и звезды встречают озябшим огнем.

Примечания

1

Курман-Кемельчи – крымско-татарское название села.

2

Абдал – возвышенность на окраине Симферополя, занятая под кладбища.