Ковчег XXI

Сердцу прикажу остановиться

Сердцу прикажу остановиться, или так само решит оно.

В общем, как веревочке не виться, от судьбы уйти

не суждено.

И к делам великим, и к делишкам бог небытия неумолим.

Жаль, пичуга жмотничает слишком – та, что счет

годам ведет моим.

Впрочем, не волнуйся и не сетуй. Лучше эти краткие часы проведи за дружеской беседой и куском одесской колбасы.

Посидим по-нашему, по-русски, под отпотевающий стакан.

Из-за крыш вознесся месяц узкий и кривой, как ханский

ятаган.

Бабье лето теплится над Крымом. Смотрит во Вселенную

окно.

Меркнет мир, затянут будто дымом

или погружается

на дно.

Ночью

Высокий шалый гром без церемоний

врывается и шарит по углам.

Ломаются сухие ветки молний

и падают охапками к ногам.

Над улицей, двором и чьей-то грядкой

нальется зорким светом высота.

Полнеба озаряется догадкой,

к чему земная наша маета,

кому нужны и трепет, и отвага —

те хлопоты, которые пусты.

И хлынет очистительная влага,

врачуя крыши, окна и кусты.

Со вздохами, ворчанием и звоном

уйдет гроза, успев перемешать

елей сирени с елочным озоном…

Дыши, пока дозволено дышать!

Июль на юге

Безумное солнце траву прошивало

и кожу, где прежде змея проживала.

Сквозь низкий кизил и высокий осот

на землю сквозили рентген восемьсот.

Пощады не ждали (тут все-таки юг!)

линялые дали вина и гадюк.

И ржавы суставы в иссохшихся травах,

и тени дырявы акаций корявых.

И где бы я ни был, томилось высоко

горючее небо седого Востока.

Июль перевеивал кудри мои.

Потерянно

реяла

кожа змеи.

Крым

Боги балуют вершинами скупо, разве что кочек не счесть.

Крым это Крым. Безусловно, не купол мира, но кое-что

есть.

Властвует, скажем, над Ялтой Ай-Петри, как ретроградный

режим.

Уровень моря под ним в километре с гаком, довольно

большим.

Сколько на свете бесцельных преград, но

с ними не каждый на ты.

Я там бывал, не поймите превратно, даже плевал с высоты.

В воду опущена пасть Аю-дага, хлещет соленый восход.

А на горбу перевозит, бедняга, сосны, как тягловый скот.

Бухта лазурная в солнечных бликах, сумрачных глыб

кавардак,

в галечной россыпи сыпь сердолика, – это и есть Карадаг.

Примет меня, коль придется несладко, славная та сторона.

Вон Чатырдага тугая палатка в зыбкой лазури видна.

Ширь ледяная совсем не мила им, этому складу высот.

Ясно, они не под стать Гималаям, но на легенды везет.

Ты утюгами хребтов не придавлен. Как эта даль хороша!

Соткана вся из былин и преданий горного Крыма душа.

Облако

Облако белесо и кудлато. Сонное спокойствие храня,

тянется из августа куда-то, где пока тебя нет и меня.

Блещет над лощиной, по которой ползаем, идем или

бежим.

И над башней, пашней и конторой легкий ход его

неудержим.

Вот оно пока еще в зените – ненадолго, судя по всему.

Тужатся невидимые нити, не дают покоиться ему.

Я гляжу до головокруженья в гулкую, как церковь, пустоту

и на безустанное скольженье – к вечности, за синюю черту.

Свобода

Нам с тобой в диковину счета за курорты, яхты, снегоходы.

Кто там уверял, что нищета дарит ощущение свободы?

Дикий Диоген? Или Сократ? Их собрат, царапавший

пергамент?

Умники болтали, что с деньгами хуже, чем без бабок,

во сто крат.

В юности мы млеем у костра, к старости проходит это

вроде.

Хоть монета явно не сестра, все ж родня какая-то свободе.

Пусть

я не разут и не раздет, но, как нитки бус, висят

заботы.

И не мне заморский президент жалует щедроты

от банкноты.

Со своей растерзанной страной я делю все беды и

невзгоды,

чувствуя затылком и спиной стылое дыхание свободы.

На песке

Еще лукаво стелется прибой, и волны обходительны,

не грубы.

Еще не зацелованы тобой мечтательные, трепетные губы.

Подруга поправляет волосок, спадающий из челки

то и дело,

и смахивает солнечный песок с оплавленного девичьего

тела.

Пока что не невеста, не жена. Ты все еще любуешься

украдкой,

как ладно сложена и как она колдует над кокетливою

прядкой.

Не знаешь ты, что ждет вас впереди, в пути держаться

порознь или вместе.

Но пусть исход событий не известен – как сладко что-то

мается в груди!

Луна изливает античную скуку

Луна изливает античную скуку. Гляжу и никак не пойму,

какую же скорость придали окурку, несущему искры

во тьму.

Небесную ткань прокололо светило соседнего дома левей.

И что за гуляке ума не хватило не петь, коль запел соловей.

Стою на балконе, держась за перила, поскольку

нетвердо стою.

Мне птаха пернатую душу открыла, охотясь на душу твою.

Я этих рулад и не слыхивал сроду, слезу высекают они.

 Беззвучно плывут по высокому своду миров бортовые огни.

Речка

Путь порой отыскивают ноги. Вот и речку сыщешь

без труда:

словно перья веера, туда сходятся избитые дороги.

Время мы, увы, не бережем, и граница водная все ближе.

Слышно, как волна лениво лижет берег, обнесенный

камышом.

Запад в остывающем огне, синь загустевает на востоке.

Что-то нервно ерзает в осоке, чуждое, не видимое мне.

Вечна та борьба или возня, ровен ход воды неторопливой.

Но в тени под горбящейся ивой лодка дожидается меня.

Ведая, что я не убегу, перевозчик сумрачный не ропщет.

А заря высматривает рощи на другом, отлогом берегу.

Спальный район

Спальный рай, московская окраина.

Дождик об унынии заботится.

Молодость, которая украдена,

пахнет наркотой и безработицей.

Девоньки с вульгарными сережками.

Парни возле тачек раскуроченных.

Жизнь кривыми движется дорожками

вдоль ножей и рашпилей заточенных.

На задворках пьяных и обкуренных

под угрюмым небом и березками

вымахнут Кропоткины, бакунины

с крашеными Софьями перовскими.

Вылетят на байках наши ангелы,

под нулевку стриженные, наголо.

Головой покачивая бритою,

миру поддадут бейсбольной битою.

Край ты мой, задешево распроданный

слугами народа и купечеством,

был уже и мачехой, и родиной.

Станешь ли еще кому Отечеством?

Ретро

И прошлое с нами, и сами мы зыбкое ретро.

Летит над лесами Нагорная проповедь ветра,

во флоре плешивой едва различим шепоток.

Мы ветхи, но живы. А что еще нужно, браток!

Пускай мы дождями, туманами сыты по горло.

Но только с годами желанна любая погода.

И запад померкнет, и снова займется восток,

и землю повергнет в осиновый трепет виток.

Сквозит нешутейно, и вот развиднело под вечер.

Березки желтеют – горят поминальные свечи.

Прощаемся с летом, и год закусил удила.

Но я не об этом? Об этом! Такие дела…