Ковчег XXI

Укатанная, легкая дорожка

в безоблачную метит синеву.

Как будто подустала плодоножка —

и плод безвольно валится в траву.

Я падалицу трогаю ногою.

А в небе, в недоступной вышине,

красуется румяное, нагое,

увы, не предназначенное мне.

Мы так живем: судьбу кляня, эпоху,

к родному прикипая уголку,

вынашивая замыслы, что кроху,

выхаживая хворых, как строку.

Не ценится что запросто дается,

не требуя расходов и забот.

А счастье это то, что остается

за вычетом несчастий и невзгод.

Казнь

Почаще джин, пореже тоник. Да, так вот и случилось

это

грехопадение во вторник. А тут – недобрая примета:

в четверг шел дождик. Он и в среду катился крупными

слезами.

Приговорен был я к расстрелу твоими строгими

глазами.

Гремели яростно кастрюли. Стыдливо рдело ушко загса.

И я поерзывал на стуле (он электрическим казался).

Хрустели жадно вилки-ложки, побито всхлипывали плошки.

Я был развенчан и повержен и в полдень должен быть

повешен.

Инопланетные тарелки садились в мойку с ускореньем.

Я тосковал о сигаретке, хоть и завязано с куреньем.

Но вот посуда сократила витки полетного вращенья.

Я не заслуживал прощенья. Но ты вздохнула. И простила.

Таврия

О, как тени коротки́ лесопосадки! Абрикосы зелены,

тверды, несладки.

Задыхаются акации на зное. Лень тут местная, иное

завозное.

Мы рискуем головами и плечами. Все прострелено

горячими лучами.

По-лягушечьи (икру как будто мечем) рты разинем,

а дышать как раз и нечем.

Видно, долго в отдалении росли мы. Попригнулись,

будто сгорбились, маслины.

Только тени тополей, когда-то тощих, на дорогу налегли

заметно толще.

Как нам это от рождения знакомо: пыль степная

и пожухлая солома,

зноя веянье! От первого мгновенья и до финишного вздоха,

дуновенья…

Одиссей

– Не со щитом, так на щите вернусь, – я смолоду вещал.

И вот я здесь, как обещал. Хромой, слепой и в нищете.

Ну, что ж, едва мы за порог, навстречу – беды и грехи.

Да, каждый в юности Ахилл, но пятку вряд ли кто берег.

Окопы долгие кляня (себя и клятвы заодно),

дурной войны цедил вино, дарил троянского коня.

Мы Трою взяли, мы смогли, она в руинах и в пыли.

А где шатался я с тех пор? О, это долгий разговор…

Не на щите, но со щитом – живой я все-таки, прости.

А что там было по пути, о том когда-нибудь потом.

Перевоз

Под облаком, что дымчатым пером располагается

на небосводе,

неспешно продвигается паром, открытый разгулявшейся

погоде.

Вечерние негромки голоса. Вода не терпит суеты и скуки.

Прибрежная все ближе полоса. Волна плевки качает

и окурки.

А вот и луг на сонном берегу. Он к небу поднимается

полого,

и грунтовая пыльная дорога, как заяц, там петляет на бегу.

И все, что неожиданно сошлось

в одной никем не выдуманной точке,

огнем заката долгим обожглось и тихо застывает

в этой строчке.

Жизнь

Текла. То яростно лилась и в клочья скоростью рвалась.

То неторопко изливалась – ползла, как будто издевалась.

То залегала непрозрачно среди осинок и низин.

И вырывалось аммиачно дыханье тяжкое трясин.

То стекла рушила со звоном. И поддавала под ребро.

Сквозило смехом и озоном ее счастливое нутро.

Ах, эта жизнь, ее поток и то неровное теченье!

Заботы, беды, увлеченья – такой мучительный восторг…

Голубь

На балконе под нами курит забулдыга или балбес.

Тихий голубь в окне воркует, будто мало ему небес.

Детской мало ему площадки, свалки,

всяких иных углов,

ограждения или брусчатки, в меди выполненных голов.

Где прошла для него граница и запрет для него каков?

Почему-то он сторонится горделивых особняков.

Не в чести у него Рублевка – дом панельный как дом

родной.

Оседлал подоконник ловко и воркует как заводной.

Я прошу, коль беда случится, почивальни последней близ

обживись, голубая птица, обихаживай обелиск!

Валаам

Угрюмый остров Валаам стегнул колокола.

Тоска с лазурью пополам над явью потекла.

Над отчужденностью камней, над соснами, травой,

мускулатурою корней, моею головой.

Густая, медленная медь сумела втолковать

о том, что вечна только смерть, которой наплевать

на всякий тут житейский сор и мелкие дела.

Что есть лишь Ладога. Простор. Покой. Колокола.

В пути

Ни счастья ни горя, ни сраму ни славы…

Года убывают во мглу, как составы,

грохочут на стыках оглохшие дни,

за ними вечерние слепнут огни.

Пространство и время склоняют к смиренью.

Но стоит повеять лукавой сиренью, —

кусты и как будто пустые дома

луна восходящая сводит с ума.

Сияние сонное в щели сочится.

Ничто не случилось и вряд ли случится.

Лишь сердце выскальзывает из оков

навстречу теченью ночных облаков.

Бессонная вечность устало струится.

И хочется жить и к чему-то стремиться,

коль тянутся к небу и тополь, и клен

и лунной пыльцою весь мир опылен.

Грустит на перроне помятая слава,

Бросается марш под колеса состава,

и стык ощущает безудержный ход:

еще… И еще… И еще один год.

Душа и тело

Решит затюканное тело не знать, не видеть ни шиша.

Скажи, ты этого хотела, иезуитская душа?

Оно, блаженное, знавало угар сиреневых ветвей,

пьянящий запах сеновала и благовоние церквей.

Гнусавил дух неугомонный о муке вечной за грехи.

А непокорные гормоны гоняли плоть, как пастухи.

В тоске ли, радости, обиде ль, я жил, волнуясь и греша…

Свою повинную обитель прости, надменная душа!

На галерах

Созвучия в речах ищу повсюду – в молве друзей и ругани

врагов.

Невольник я, закованный в посуду, плывущую в моря без

берегов.

Галерник я, спина блестит от пота, мозолями фиксирую

весло.

Поэзия не праздник, но работа, соленое от пота ремесло.

В стихах важны сочувствие и мера. И точность,

и раскованность нужны.

Я каторжник, и движется галера,

поскольку группы мышц напряжены.

Да, где б я ни был, – в Ялте и Казани, – в пустой истоме

и в пылу хлопот,

поэзия, ты служба наказаний, прораб угрюмый

каторжных работ.

Не ведаю ни отдыха, ни сна я. И знаю: как приспичит

умирать,

со мной полягут книжка записная и школьная,

что в клеточку, тетрадь.

На курорт

Еще раз дернулся состав – и встал на место, как сустав.

И все задвигалось в вагоне (я

гляжу, всегда в конце агония.

Подвох для каждой из эпох – толчок, тупик, переполох).

Вагона прибывшее тело парализованно глядело

на конкуренции оскал. Колебля мышцу и вокал,

орава билась оголтело: менял, таксистов, зазывал.

И площадь встречная галдела, набрасываясь на вокзал.

А к побережью полным ходом трамвай катился по прямой.

Тянуло водорослью, йодом, раскрепостившимся народом,

гальюном, трюмом и кормой. Хотелось, кажется, домой.