Ковчег XXI

Оттепель

По площадям и перекресткам и с крыши каждой потекло.

Уличено в коварстве скользком асфальта мокрое стекло.

Пласты крупитчатого снега сосут, ветшая, теплоту,

и ртутный столбик без разбега берет апреля высоту.

Заборист воздух, как настойка. Но радость тем омрачена,

что это оттепель. И только. Ненастоящая весна…

Утро

Еще не слышно говора дневного.

И пасмурно, и тихо, и тепло.

Как будто утро взвешивает слово,

какое бы оно произнесло.

О месте – том осколке мирозданья,

чью пыль сейчас на обуви несем.

О времени текучем. Обо всем.

И каждый миг рассветного молчанья

заметен, осязаем

и весом.

Мы движемся – летим или бредем, —

отдав себя дорогам и кликушам,

когда б остановиться и послушать

вот эту тишину перед дождем.

Счастье

От суеты большой вдали взрослели мы неторопливо.

Так вырастают корабли на грани неба и залива.

Мы той неспешностью терзались, как будто радость

это блиц.

О, деревень пустая зависть к огню бенгальскому столиц!

Повыжгло краски на планете, и синь повыцвела небес.

Мы чуда ждали, а на свете в обрез, наверное, чудес.

Нетерпеливые, спешили из отчих мест до самых звезд.

За нами шлейф тянулся пыли и прегрешений вился хвост.

О славе сладостно мечталось. Из вереницы тусклых дней

тянуло к мареву огней. Мы счастья ждали. Оказалось,

мы были счастливы, когда

металась чайка, размечала поставленные невода

и между сваями причала вздыхала, ерзая, вода.

Закат

Закат медлительный погас. Темнеют перья облаков,

и звезды светятся для нас сквозь толщу пыльную веков.

Стоит высокая луна, и веет скошенной травой.

На свете есть лишь ты одна. Мы не расстанемся с тобой.

Восходит вечность над землей и Млечным движется Путем

лишь оттого, что ты со мной, лишь потому, что мы вдвоем.

Звенят составы вдалеке, летя в неведомую тьму.

Твоя рука в моей руке, и сладко сердцу моему.

Мадонна

Поля истории во мгле. Но если честно разобраться,

то все, что было на земле, всего лишь смена декораций.

Идут века. И в тех веках живет усталая мадонна

и, стоя на крылечке дома, младенца держит на руках.

Не уяснили до сих пор мы и, может быть, поймем едва,

что бытие меняет формы, не изменяя существа.

Прикрыв махровым полотенцем тугой источник молока,

мадонна новая с младенцем на время смотрит свысока.

Закат во всем великолепии. Гляжу, взволнованно дыша.

Текут века, тысячелетия. Мадонна держит малыша.

После ненастья

К полудню плавно тучи разошлись.

Так театральный занавес отходит.

Открылись

ослепительная высь,

и даль, и капля каждая в природе.

Как славно, что ненастье позади.

Хотя тут ничего и нет такого,

но песня занимается в груди —

мелодия, сбежавшая от слова.

Воспел бы я, умей, конечно, петь,

окрестность и заоблачную область.

Я кисть бы взял, сумей запечатлеть

обласканную красками подробность.

Объяты солнцем улица и двор.

И даль ясна, и день такой хороший.

И перед самым домом косогор ликует,

одуванчиком поросший.

Выбор

Пасмурно. Тихо. Смеркается.

Впору понять и решить,

нужно грешить или каяться?

Каяться! Чтобы грешить…

В мае

В. М. Горюнову

Солнечно. И грустно отчего-то. В высь идя у мира на виду,

лемех серебристый самолета пухнущую тянет борозду.

Мне бы никуда не торопиться, не искать иных на свете

мест,

коли здесь невидимая птица теньканьем никак не надоест.

Я тут ничего не понимаю. Только разволнуется сирень,

если вдруг откуда-то по маю ласточки скользнет немая

тень.

Что же отзовется в сердце сладко? —

Птица, что в кустарнике поет?

Молнией мелькнувшая касатка?

Искоркой блеснувший самолет?..

Молодка

Покачивая бедрами, вышагивает с ведрами.

Пружинит

коромысло, и напевчик легкомысленный.

По тропочке, по узенькой, восходит от реки.

Балдеют, как от музыки, юнцы и старики.

Идет она, не прячется, в селе – что в туфле гвоздь.

Горячим телом платьице просвечено насквозь.

Как будто слепнет, щурится на кралю местный сноб.

А где-то клохчет курица, и по спине озноб.

Июнь

Канва проселочной дороги. Колючки. Пыль. Чертополох.

Но если не глядеть под ноги, то этот путь не так уж плох.

Беспечен, зелен и восторжен, воркует мир со всех боков.

И нет возвышенней и строже похода летних облаков.

Стожары

Опрометчивая ночь. Обольстительная речь.

И себя не превозмочь, и тебя не уберечь.

Нет вины ли, есть вина, – это, в общем, все одно.

Заплатить за все сполна в нашей жизни суждено.

К электричке опоздать. В стороне блуждать чужой.

И Стожары опознать обмирающей душой.

В ред. 2003

В мире медленных ночей

В мире медленных ночей, где луна над головой,

то мне чудится: я свой, то мне кажется: ничей.

В мире малых скоростей засыпает шар земной.

То ль скрипучий коростель, то ли кто-нибудь иной

на листе и бересте ворожит над тишиной.

В мире милых мелочей, кукол, мишек и мячей,

засыпает детвора. Птицы спят – и мне пора.

Нездешний свет

Резкий нездешний свет в окна плеснулся, в лужи.

Лиц у прохожих нет, лишь первобытный ужас.

Ясно ли, почему рык исполинский грома,

блеск, изорвавший тьму, – сызмальства все знакомо.

Будто, бредя из снов и вековых становищ,

трубный издало зов стадо былых чудовищ.

Это пришла гроза, рвет на себе рубахи,

в наших ища глазах предков слепые страхи.

Как паникует мозг, если внезапно брошен

молнии ломкий мост между живым и прошлым.

В подземном переходе

Вверху июнь, горит закат. А тут, в подземном переходе,

безотносительно к погоде слепой колдует музыкант.

Безликой тьме наперекор, наперерез бегущей массе

толкнет лады незрячий мастер и первый выбросит аккорд.

Давай, болезный, жарче сыпь! Как тесно станет

разговорам,

когда высоким переборам добавят мужества басы.

Постой, прохожий, оглянись! В кругу тревог, забот, метаний

рванет безокий гармонист меха твоих воспоминаний.

Как будто в темном этом схроне ему, безглазому, светло.

Разбудит наигрыш гармони что в душах сонно залегло.

Напомнит давними словами, напевом, узнанным едва,

что песня, преданная нами, как родина, еще жива.

Менялись мы

Волнуясь, будто клубы дыма или полотнища знамен,

менялись мы неудержимо на лютом сквозняке времен.

Ничьих ошибок не прощали, обмана, плутовства, измен.

И лишь в себе не замечали неумолимых перемен.

Однажды с отстраненной точки в себя вглядимся,

чуть дыша.

В родной телесной оболочке чужая залегла душа.

Смерть актера

Актер умирал. Не мечом бутафорским заколот,

упав театрально и руки раскинув картинно.

Его добивали безденежье, старость и голод.

Известное дело, привычное ныне, рутина…

Актер умирал. Не на съемочной рухнув площадке,

чтоб охнули после, дивясь эпизоду расстрела.

Лежал на матрасе, как будто на мокрой брусчатке,

и запах мочи восходил от немытого тела.

Актер умирал. И совсем не в процессе старенья

таилась его преждевременной смерти причина.

Хотя навсегда изменились пространство и время,

себе изменить не сумел настоящий мужчина.

Актер умирал. Не на сцене, как это бывало,

к богам обращаясь, партеру, галерке, балконам.

Актер умирал – и сползало его одеяло

с последних иллюзий. По всем театральным законам.