Крест и стрела

Цодер застонал. Пора наконец решать, должен ли он принять меры, чтобы Веглер мог говорить. Или же наоборот, не допустить этого. Иначе придет Баумер с ножом и связкой прутьев в руке, и Баумер будет неумолим. Но чего ради он, Цодер, станет вмешиваться? Веглер — немец. А какой немец имеет право просить Германа Цодера о человеческой жалости?

И все же он просит, этот немец. Его безмолвный рот красноречив. «Ты ведь знаешь, что я сделал… помоги же мне… в меня-то ты можешь верить».

Нет, Цодер не может верить. Когда-то он верил в то, что люди добры. Теперь — нет. И меньше всего он способен поверить в немца.

Веглер шевельнулся. Его крупная голова перекатилась по подушке на сторону, с губ сорвался стон. «А что сказал бы пастор Фриш? — внезапно мелькнуло у Цодера в голове. — Он стал бы требовать, чтобы я помог Веглеру. Боже мой, кому же я должен помогать? Во всяком случае, не Баумеру. Он мой враг. Но ведь Веглер — немец. Я видел, что вытворяют немцы, пользующиеся властью, все, все без исключения. Почему я должен помогать Веглеру? Или любому другому немцу?»

Мысли Цодера против его воли вернулись к пастору Фришу. Полгода назад, когда завод только еще начал работать, пастор возник, как призрак из пепла прежней его жизни. Пастор Фриш пробыл два года в концлагере, а затем год в рабочем батальоне. Нужда в рабочей силе все возрастала, и его послали на завод. И вот однажды Цодер столкнулся с ним в амбулатории.

Фриш не узнал Цодера. И не мудрено — их знакомство ограничилось одним рукопожатием, да еще в такую минуту, когда пастор был настолько испуган, что вряд ли мог запомнить кого бы то ни было. Но Цодер никогда не забывал пастора и, внезапно очутившись лицом к лицу с этим близоруким человеком, воскликнул: «Пастор Фриш!..» И тут же рассказал ему о своей дочери.

Потом Фриш всячески искал встреч с Цодером, пока тот его не отвадил, причем довольно решительно и грубо. Пастор вообразил, будто то, что он называл «спасением немецкого народа», и есть главная цель жизни Цодера. Цодер недвусмысленно посоветовал ему убираться ко всем чертям. Он ничуть не заинтересован в «спасении» немцев. Мир достаточно натерпелся от них. По каким таким нравственным законам, спросил он, кто-то должен спасать зачумленную расу — народ, которому суждено истреблять своих собратьев? Немцы всегда убивали — это их кредо — и всегда будут убивать. Их нужно уничтожить всех… всех до единого, стереть в порошок, чтобы даже памяти о них не осталось.

Но сейчас, мучаясь сомнениями, Цодер снова вспомнил пастора Фриша. Они не видались несколько месяцев. Насколько он понимал, пастор и Веглер состояли в какой-то подпольной организации. Если бы не думать о пасторе, убежать из этой палаты и забыть о Веглере тоже! Но он не мог. Он не двинулся с места, сбивчивые мысли его метались, как маятник, от одного решения к другому… и не могли ни на чем остановиться. «Поговорю с пастором Фришем, — подумал Цодер. — Он работает в ночной смене. Я могу увидеть его в шесть утра… (Но зачем мне его видеть?) Да, к шести утра Веглер наверняка придет в сознание. Это значит, что им займется Баумер… если я допущу. В больнице распоряжаюсь я, врач. Кто может оспаривать правильность моих действий? (Неужели я в самом деле хочу помешать Баумеру?) Да, я могу не допустить к нему Баумера, пока не поговорю с пастором. (Но зачем? Что для меня Веглер? Или тот же пастор?)»

Дрожащей рукой Цодер вытер испарину на лбу. Потом взял градусник и, встряхнув, сунул его Веглеру под мышку.

За окном громыхал завод. Слышался отдаленный грохот танка, сползающего с конвейера, слышались и другие звуки — многоголосый шум тыловой войны, кипенье ведьминского котла, изрыгающего смертоносный металл. И все это хотел уничтожить немец. Немец!

Мозг Цодера сверлила одна и та же неотвязная мысль: «Что я должен делать?»

Он сидел неподвижно и, не отрываясь, смотрел в лицо Веглера.

Глава третья

1

2 часа 25 минут ночи.

Комиссар гестапо Кер хмыкнул и поднял глаза от лежащего перед ним на столе досье. Вынув изо рта мокрый окурок сигары, он громко крикнул:

— Зиммель!

В соседней комнате тотчас же послышался шорох, дверь быстро открылась, и на пороге появился унтерфюрер СС Зиммель, приземистый, очень широкоплечий молодой человек двадцати семи лет, в черной эсэсовской форме.

— Я, комиссар Kep!

— Будьте добры, Зиммель… — Кер верил в преимущества вежливого обращения с подчиненными. К этому «будьте добры» он пришел путем долгого опыта. Произнесенные должным образом, эти слова звучали почти любезно и в то же время как приказ. — Введите эту женщину, Берту Линг.

— Через две минуты, комиссар Кер. Она отдыхает. — Зиммель говорил как-то странно, точно с набитым ртом. — Я отвел ее на койку, это здесь, рядом.

Кер кивнул и снова зажал зубами окурок сигары, но через секунду выдернул его изо рта.

— Где я вас видел, Зиммель?

Зиммель обернулся в дверях, его широкое добродушное лицо расплылось в улыбке. Оно было бы привлекательно, это лицо, если бы не расплющенный, почти плоский нос. Зиммель давно уже гадал про себя, спросит ли его об этом комиссар, и боялся, что не спросит.

— Наверное, на шестидневных велосипедных гонках? Я немножко занимался этим. — Он с надеждой взглянул на комиссара.

Кер всмотрелся в него.

— Ну как же, Отто Зиммель! «Молниеносный Зиммель». Сколько раз я делал на вас ставки! Как это я вас сразу не узнал!

Зиммель, сияя от удовольствия, закивал головой.

— Нос — вот почему. Из-за него и пришлось все бросить.

— Авария?

Зиммель бочком подошел ближе к столу.

— Гнал на мотоцикле в одном состязании, — с азартом заговорил он. — На скорости девяносто километров в час переднее колесо — к черту.

Кер свистнул.

— Сломал обе руки, все как есть ребра, челюсть, выбил все зубы.

Кер покачал головой.

— Вот, — сказал Зиммель и, широко раскрыв рот, быстро выхватил изо рта обе челюсти, верхнюю и нижнюю. — Видали? — помахал он протезами. — Полный комплект. — Привычным движением он сунул их в рот и щелкнул зубами. — Влетели мне в тысячу двести марок.

— Жаль, жаль, — сказал Кер. — Могли бы показать класс.

— Шесть месяцев в больнице. Круглосуточная сиделка. Два специалиста.

— Ну, ну, зато вы теперь унтерфюрер СС, — сказал Кер, которому все это начинало надоедать.

— Да, было времечко. Музыка играет, и гремит «ура», как говорится. А теперь я просто еще одна фигура в частях СС. Хотя это большая честь, — поспешно добавил он. — Служить фюреру, понимаете.

— Слушайте, вот вы — человек, привыкший к тому, что ваши фотографии помещали в газетах, что вас всегда окружала толпа… Должно быть, вам этого здорово недостает, а?

— Да как вам сказать… Дело в том, — добродушно ухмыльнулся Зиммель, — что я лентяй. Для меня эти тренировки — хуже смерти. А такая вот служба…

Кер засмеялся.

— Так, так… Теперь, будьте добры, приведите эту женщину.

— Есть, комиссар. — Зиммель лихо повернулся и вышел; лицо его сияло. Кер усмехнулся ему вслед. «Молниеносный Зиммель», подумал он. «Эберт и Штреземан, Гесс и Зиммель…» Где они теперь? В конечном счете остаются лишь трезвые и спокойные. Пять лет назад он сидел на трибуне и аплодировал Зиммелю. Сегодня Зиммель — в подчинении у комиссара Кера. Как низко падают сильные мира сего!