Крест и стрела

— За ними наблюдают?

— Тщательно. Могу пояснить. В каждом бараке помещается от семидесяти пяти до ста человек. Но в целях поддержки морального духа и отчасти чтобы облегчить надзор, я поставил внутренние перегородки. Так меньше чувствуется, что они на казарменном положении, понимаете? Теперь в каждом помещении у нас по восемь-десять человек — и среди них по крайней мере один надежный член партии, который и является руководителем ячейки. Все руководители регулярно отчитываются передо мной, и в каждом помещении мы разрешаем поселять только одного человека, прошедшего через концлагерь.

Кер обдумывал слова Баумера, вертя большим пальцем значок гестапо на отвороте пиджака.

— Могу добавить, — сказал Баумер, — что рабочая смена продолжается двенадцать часов. Чтобы выйти за пределы завода, нужен пропуск из моей канцелярии. Работающие в дневной смене обязаны быть в бараках к одиннадцати вечера — кроме субботы.

— Пропуск получить нетрудно?

— Да. Я стараюсь сделать жизнь как можно более нормальной. Ограничения сводятся к минимуму, необходимому, чтобы управлять пятнадцатью тысячами человек, живущими в таком искусственном сообществе.

— Понимаю… Не было ли в последнее время других проявлений подпольной деятельности?

— Нет. По крайней мере ничего определенного.

— Как это понимать?

— Видите ли, даже наши инженеры не знают, ломается ли станок оттого, что он изношен, или оттого, что… — Баумер остановился. На его лице появилось то же выражение, что видел Цодер полчаса назад. Он как будто внезапно постарел, глаза его стали жесткими, тревожными. — Но, черт возьми, если говорить откровенно, здесь идет какое-то брожение, и я не знаю, почему. Сказать вам, что я думаю? Я думаю, что половина этих мерзавцев — рабочих — снаружи коричневые, а внутри начинены динамитом. Но если вы заглянете в их личные дела, то каждый либо член нашей партии, либо кандидат, либо надежный элемент.

— Вроде Веглера? — улыбнулся Кер.

Баумер прикусил губу.

— Может, вы, Кер, мне объясните, чем они недовольны? — хрипло воскликнул он. — Разве мы не сделали Германию единой? Разве мы не стали сильны? Что им надо: паршивую растленную республику — опять безработицу, инфляцию? Ведь это такой удар, что сердце может разорваться! — Он овладел собой, и губы его сложились в горькую гримасу. — Простите. Это мое больное место. Я, видите ли, вступил в партию потому, что был безработным. Я не забыл те времена. Я помню, сколько мне пришлось вынести, как я жил на грани умирания, и… Черт, казалось бы, каждый немец должен помнить те дни. А сейчас, когда я сталкиваюсь с новыми нашими проблемами… с тем, например, как обеспечить выпуск продукции, когда главная рабочая сила — пленные иностранцы… ну просто руки опускаются! Если б я мог положиться хотя бы на людей одной со мной расы. Но я вижу, что не могу, и это такое страшное разочарование! Вы понимаете меня, Кер?

Кер чуть-чуть усмехнулся. Он-то понимал. Перед ним был экзальтированный партийный идеалист, каких он достаточно перевидал на своем веку. Неуравновешенность… метание от одной крайности к другой.

— Разрешите заметить, что вы явно переработались, партейгеноссе Баумер. Вы слишком много на себя взвалили. Понятно, что такое событие может хоть кого выбить из колеи. Но позвольте вам напомнить: наша армия в большинстве своем состоит из рабочих и сыновей рабочих. А разве наша армия плоха? — В голосе Кера послышались горделивые нотки. — Разве в ней есть предательство? Или разложение? Ха! Спросите у поляков и французов. Посмотрите, где мы сейчас в России, — у ворот Сталинграда! Новый набор в армию, о котором вы говорили, — это для того, чтобы возместить потери за лето. Это значит, что мы подбираемся к самой сердцевине старого профсоюзного рабочего класса. Так что же? Неужели вы думаете, что они не будут с таким же рвением наступать на врага?

— Да, я знаю. Все это я и сам не раз повторял себе. Но поверьте, я хочу, чтобы война кончилась поскорее. Я не хочу, чтобы она тянулась бесконечно. Наши потери сейчас, должно быть, очень велики, Кер. Берут уже сорокашестилетних… Но пусть все, что угодно, лишь бы не затягивать войну!

— Вы же слышали, что сказал фюрер. России конец. А когда падет Россия, что сможет поделать Англия?

— Вместе с Америкой… — начал было Баумер и перебил себя: — К черту, мы и так заболтались. Времени у нас в обрез. Уже без четверти два.

— Еще один вопрос. Эта фермерша…

— Да, я и забыл. Это тоже довольно сложно. Веглер собирался жениться на ней. Вот почему он оказался сегодня у нее на ферме.

— Это она его и выдала?

— Да.

— Гм… Почему?

— Я с ней еще не говорил. У меня много других дел. Кроме того, она была в истерике. Сейчас ее, наверно, уже можно допросить. Вчера у Веглера был выходной, но провел ли он целый день у этой женщины, я не знаю.

— Понятно.

— Если возникнут вопросы, звоните мне, пожалуйста.

— Хорошо. А вы немного поспите.

— Поспать? Что вы, мне еще нужно опросить всех заводских мастеров. Мне нужно повидаться с директором завода… Поспать! Завтра ночью мы увидим, кто сможет спать — и когда.

Кер улыбнулся. Он выжидал удобного случая с тех пор, как Баумер упомянул о своем зяте. Теперь такой случай как раз представился.

— Баумер… Нам обоим некогда, но все же позвольте вас чуточку задержать. Много лет назад я понял нечто очень важное. И знаете, кто мне это открыл? Хорст Вессель. Вам не доводилось с ним встречаться?

— Неужели вы с ним встречались? — Как и ожидал Кер, голос Баумера прозвучал взволнованно.

— Да, лет десять подряд. Немало мы с ним выпили вместе. — Это было сказано скромно, с легким движением плечей, подчеркивающим, что они были закадычными друзьями.

— Какой он был? То есть я имею в виду его личность? Был ли он…

— Человек он был поразительный, но боюсь, об этом придется поговорить в другой раз. Дело в том, что однажды Хорст пришел ко мне как раз в то время, когда у него были очень крупные неприятности. Личного характера, понимаете; поэтому я не вправе рассказывать об этом даже теперь. Скажу только одно: обыкновенный человек на его месте помышлял бы о самоубийстве. А Хорст? Серьезен? Да. Подавлен? Нисколько. Даже смеется. «Слушай, — сказал я. — Откуда у тебя такое мужественное отношение к жизни?» И знаете, что он ответил? «Я верю в фюрера. Пока он нас ведет, ничего плохого с отечеством случиться не может. А если отечество процветает, мои личные беды — сущие пустяки…» Вот вам мой совет, Баумер: верьте в фюрера.

Баумер сел. Он был глубоко взволнован.

— Так сказал Хорст Вессель? — медленно спросил он.

Кер, улыбаясь, молча потер свой пухлый подбородок.

— Как это верно, — тихо пробормотал Баумер. — Странно, что раньше эти слова не приходили мне в голову… но временами, когда мне бывало тяжело, когда казалось, что все, даже очень важное, делается неправильно, я говорил себе: «Фюрер… Помни о нем. Другие могут делать ошибки, другие могут даже пасть морально, но фюрер — никогда!»

Кер кивнул головой.

— Очень здравая позиция, особенно в трудные времена.

Баумер, чуть усмехнувшись, поднял глаза. Он понял, что по крайней мере в одном отношении недооценивал Кера. Конечно, Кер — служака, ломовая лошадь. Но человек, так близко знавший Хорста Весселя, не мог быть просто приспособленцем, и он наверняка вложит всю свою душу в это дело.

— Ну спасибо, — негромко произнес Баумер. — Я пришлю вам Зиммеля. Можете приступать к работе. — Энергичным рывком он поднялся с места. — Хайль Гитлер!