Крестоносцы

И помни еще об одном. В день последний исполню только один твой помол. Подумай, прежде чем спросишь об этом. В остальном же, полагай на себя. Честь и хвала тебе в вечности праздной, если устоишь до конца в сердце и молитвах своих духовных. Прощай, сын мой, и памятуй обо всем. Год еще даю тебе на воспитание силы твоей и даю новую степень дознания. Примкни к ней душою своею и телом. И ты возвысишься сам без яко другого претворения со стороны моей и иной людской. Помни о матери своей и сохрани в памяти завет сей вековой.

Голос исчез, а Иисус продолжал стоять возле хижины, вслушиваясь и дальше в сердце свое и мысль идущую снаружи.

Наконец, он освободился от этого и зашел внутрь дома.

– Завтра, с восходом солнца, мы уходим отсюда, мама, -произнес он, обращаясь к своей матери.

– Я знаю, сынок, - согласилась она сразу.

– Откуда?
– удивился Иисус.

– Люди подтолкнули меня к этой мысли, - ответила она просто, - когда я увидела их собравшимися на площади.

– Их нельзя винить, мама, - ответил Христос, - они хотят жить. И им надо жить, чтобы племя не погибло вовсе. Я же понесу свое наказание за грехи все последующие и настоящие.

– Ох, сынок, сынок, - всплакнула Мария, пряча свое лицо в уголках небольшого платка, - жаль мне тебя отдавать делу этому. Все же мать я тебе родная.

– Знаю, мама, - успокаивал ее Иисус, - но дело это великого стоит. Оно даст веру людям и облагородит сердца их вечно. И это уже многое. Труды наши не сочтутся напрасными и успокоятся в быту людском, отражаясь псалмами и молитвами в дни празднику преподносящимся

и таковым просто.

– Ну, что ж, - согласилась, так же плача Мария, - буду готова к этому и воспою свою молитву за сына своего и бога-творца нашего общего.

– Спасибо, мама, - ответил Иисус и поцеловал ее в щеку, - я знал, что ты поймешь меня и Отца нашего также в делах, им творимых. А теперь, давай отдохнем немного. Завтра в путь, да и собрать кое-что нужно.

И они принялись собираться в дорогу.

Наутро же, проснувшись, они молча устремились в путь, неся в своих котомках лишь часть недоеденного ими вчера хлеба, немного воды и верхней одежды, повидавшей немало за свое время в их домашнем быту и походах.

Отойдя дальше от селения, на склоне горы, Иисус обернулся и, перекрестив его трижды, сказал:

– Спаси и сохрани вас Отец мой великий, ибо вы заслуживаете большего, нежели быть просто изгнанными и уничтоженными. Прощайте, люди, и да, хранит вас господь, - Христос трижды поклонился домам тем и, повернувшись, пошел дальше.

То же сделала и Мария, добавив всего к этому несколько простых слов, гласящих о заботе людской и их чистосердечии.

К вечеру они добрались до нужного им места и расположились на ночлег, оборудовав узкую пещеру под жилье и снабдив ее своим духом величия.

– Снова, как в детстве, - сказал Иисус, ложась отдыхать рядом с матерью на свежеприготовленную постель и укрываясь тем самым покрывалом.

– Да, сынок, - тяжело вздохнула мать, - только вот остались мы вдвоем без животного, нас тогда кормящего.

– Ничего, потерпим, - успокоил ее Иисус и закрыл глаза для отдыха своего грядущего.

– Потерпим, - согласилась и Мария и так же опустила веки.

Через минуту они уже спали, и только ночь, да стены этой пещеры укрывали их от остального мира.

И снились им сны праведные и исполнимые во дни людском, и проливала мать слезу, уже находясь во сне.

Иисус также видел сон, но усматривал в нем уже нечто большее, чем просто картину, и иногда, приоткрывая глаза во сне, он тихо произносил:

– Знаю, знаю все это. Наружно не взыщешь сейчас и

думой не одолеешь...

Говорил он и другие слова, но суть все одно оставалась той же.

Так провели они первую свою ночь в недалеко расположенной от их селения пещере.

И никто не мешал им, ибо не было здесь больше никого, окромя природы самой, да камней ветхих.

Нет. Не было в этом очередного их изгнания или какого-то большего, утаенного временем бытия смысла.

Это было добровольно положенное начало своему личному духовному восторжествованию, и сила их была в единстве мысли своей, а противоречия напрочь забыты.

Окупалась она силой духа ихнего, из них же исходящего и окружавшего теперь со всех сторон. И была вовсе не такой огромной, чтобы не овладеть ею же другому простому человеку, но то было время только всходящего семени умственного роста, а потому, она укладывалась только в немногих.

"Освящен путь их безликий в лицах оных и ниспослан самою судьбою бед своих" - так гласит настоящая библия того дня.

И уже сейчас можно сказать так же, но в понимании духа проходящего времени и с общим усилием роста ума, что: путь их безликий и воскрешенный годами оказался слишком тернист для других и грехом общим оскверненный, но не подчинились они этому сами и спустя века определились вновь, ибо путь тот указывает и на это, в лете людском растущем.

Утро наступило, как и всегда. Взошло солнце, но ушедшие еще долго не поднимались.

Им надо было обдумать по-своему свои сны и соприкоснуться друг с другом мысленно, как в годы давнего становления юного Иисуса.

И это у них получилось.

Поднявшись и посмотрев друг на друга, ни мать, ни сын не сказали ни слова о своих снах, тревогах и убеждениях.

Все их мысли давно образовали единое пространство и с одиночной ясностью укладывались в головах.

Только пожелав друг другу доброго утра, мать и сын разошлись по своим делам.

Иисус занялся приготовлением дров и всего прочего, что подобает мужскому делу, а мать - своим исконно текущим: приготовлением пищи и заботой о домашнем уюте.

Так начался их первый совместный рабочий день после столь большого походного перерыва.

Но наряду со своими настоящими бедами, они и не желали ничего лучшего, окромя того, что уже у них есть.

Их тепло - это они сами.

Их радость - это радость того, что их окружает.

Их еда - то, что дает им природа.

И их быт - то, что дает окружение.

Они слились в единое с окружающим их пространством и стали как одно целое, невзирая на повсеместные неудобства.

Их совместной заботой стало одно - это заготовка себе того скудного количества пищи на зиму и обработка той части земли, которая их окружала. В остальном же, мать и сын разделялись.