Крестоносцы

И тогда, задумались они об этом и собрались на совет великий, дабы излить горести свои и беды, вызванные этим, ибо казна их сильно исхудала, и люд уже менее приветствовал их, чем ранее.

И сказал папа римский собравшимся:

– Други мои и сподручные слуги божьи. Обращаюсь к вам, яко к самому богу нашему чистосердечно и искренно. Все вы знаете, что возродился на земле человек какой-то, прозывающий себя сыном божьим и якобы творящий чудеса всякие. Изгоняет он силу нечистую из душ людских и сохраняет веру в людях. И они ему верят, и просят остаться в краях ихних, тем самым отвергая нас самих и веру нашу общую. Что думаете по этому, братья?

Зал, где собрались все священнослужители, загудел, как растревоженный улей пчел, на мед которых покусился кто-то.

– Тише, тише, вы в храме господнем, - прокричал папа, успокаивая остальных.

Стало немного потише. Тогда, он же сказал:

– Хочу послушать мнение ваше поочередно, - и сел на стул за отведенным ему лично местом общего стола.

Начались выступления разные и разных чинов. Много говорили, много ругали человека этого, но никто ничего пока не предлагал.

Тогда, папа, выслушав всех, снова спросил:

– Что делать будем, братья и други мои, в вере нашей единой?!

И снова поочередно выступали священнослужители и предлагали свои меры по этому.

Отличился один из них, священнослужитель из Мены, прозванный Глахополисом за дела его великие по добыче естеств всяких и приумножение богатств святых.

Немного смешно кривя губами, он с ехидцей произнес:

– Думаю, братья, что знаю, как от него избавиться нам всем, от самозванца этого и словоблудца. Предлагаю, изгнать его с земли нашей и искупить грехи его тяжкие через огонь, его поглощающий. Так - мне говорили люди, он исцеляет других. Соберем людей множество и покажем им это. Пусть, смотрят, кто он таков. Если он сын божий, то вознесется, а нет - значит, сгорит в пламени огненном. Так и других казнить потом будем, кто поверил ему, а не нам. И назовем еретиками всех. Люд поддержит это, ибо знает, что мы сильны в вере нашей. Верно ли я говорю, братья?

Зал одобрительно загудел. Понравилось это предложение и папе, и он сказал:

– Хорошо придумал, Глахополис. Ты всегда был верен делу нашему и старался в преумножении на дело святое.

Глахополис поклонился и, так же кривя губами, ехидно добавил:

– Что-то мне подсказывает, что не бог его послал, а сам дьявол. Вот мы его и сожжем.

И все дружно расхохотались.

– Что ж, - объявил папа, вставая, - на этом наш сбор закончен. Проследуем в зал трапезы и отметим это небольшим празднеством во благо бога нашего в лице своем триединого, - и он, закатив глаза к верху, трижды перекрестился.

То же проделали и остальные, встав со своих мест, а затем дружно направились в другой зал, где ждала их обильная пища и хорошее питье в виде вин всяких.

На столе стояла золотая посуда с серебряными кубками и такими же приборами. Он был полон всяких яств и прочего услаждения души ихней.

У некоторых при виде такого богатства потекли слюни наружу, и они жадно их глотали, проталкиваясь вперед и желая выбрать место получше с большим достоинством пышущего стола.

В связи с этим создалась даже небольшая толчея вокруг него.

– Тише, тише, братья мои, - успокаивал всех папа, - хватит всем, не беспокойтесь. А кому не хватит, вон, полюбуйтесь на это, - и он хлопнул руками.

Словно в сказке, откуда-то из-за стен начали выплывать дивные девы в каких-то странных одеждах, держа в руках подносы с яствами всякими и ублажая собравшихся своими улыбками на лице.

Все заворожено смотрели на это и словно онемели. Девы же, крутнувшись по залу, вмиг исчезли из него, как будто их никогда и не было.

Опять все дружно зашумели и захлопали в ладоши, радостно приветствуя такое впечатляющее событие.

Папа успокоил всех и, усадив за стол, сказал:

– Это мне прислал подарок друг мой заморский. Обещал еще дополнить нашу коллекцию. Так что, не удивляйтесь этому, -и, подняв в руке кубок, продолжил. - Други и братья мои сокровенные, хочу поднести сей кубок к губам своим во благо дела святого и за исчезновение с земли нашей самозванцев всяких, порочащих имя божье, а заодно, нас с вами. Пейте и ешьте, други мои, ибо жизнь наша протекает скудно в домах молебных наших. Пусть, возрадуются сердца наши по этому поводу.

И с этими словами папа отпил часть вина из кубка, а затем сел и поставил его на стол. Так же поступили и другие, не усмотрев в этом греха какого или святотатства.

Спустя время это повторилось вторично, а потом пошло, как кому вздумается. Вскоре трапеза общая, призванная собирать воедино силу людскую и верующую, превратилась в простое застолье в бесчинстве обычном людском.

Когда еды оказалось мало, то появились девы, держа в руках те же подносы. Зал ахнул от красоты их, ибо тела были едва-едва прикрыты прозрачной тканью.

Они водрузили еду на стол и тихо удалились снова.

И тогда, тот же Глахополис сказал, обращаясь к своему соседу:

– Эх, хотелось бы и мне иметь у себя такое в Мене. Но ничего, добьюсь и этого погодя. Как думаешь, Иновензий?

Тот, к которому обращались, сильно мотнул головой в знак согласия и опрокинул внутрь вино из кубка, который стоял рядом на столе.

То же сделал и Глахополис, а затем, утерев рот широкой полой своего рукава, громко сказал во всеуслышание.

– Я сам буду исповедовать душу самозванца. И припеку ему лапки, - и он громогласно засмеялся.

Засмеялись и другие по этому поводу. Только папа почему-то смолчал, очевидно, понимая, что настоящее уже вышло из-под контроля.

Тогда, он встал и покинул зал, тем самым дозволяя своим подопечным делать все, что заблагорассудится.

И они принялись делать это. Кто пил, кто ел, набивая свое чрево чем-то, кто горланил псалмы на свой изысканный лад, а кто просто сидел за столом или под ним, уткнувшись головой в посуду или в кубок с вином.

А оно уже текло рекой, и были поданы еще яства, и их еще больше досталось тем, кто еще хоть что-то сознавал и различал другого.

На этот раз девы не ушли, а остались совместно с ними, превратив общую трапезу в какую-то застольную болтовню в игривости заискиваний людских, пред чем-то осоружным и не подлежащим тем же чинам по призванию.

Папа заглянул сквозь небольшое темное окно в зал и покачал головою.

– Эх, - молвил он, - не могут вести себя достойно душ и мыслей своих. Надо будет назавтра пожурить их и обучить естеству поведения всякого.

 Затем, отступив от окошка, он двинулся к себе, предвидя свой отдых в опочивальне.