Кровавые сны

— Вы говорите о принце Виллеме Оранском?

— Кто я такой, чтобы рассуждать о принцах, королях и понтифике? — бургомистр указал на тщедушного беловолосого паренька, который морщился от света факелов в руках охраны. — Я говорю только о Доминике Флипкенсе, который перед вами.

— Прикажите отвести арестанта в комнату для допросов, господин Биверманс, — Кунц понял, что бургомистр сказал ему ровно столько, сколько сам считал нужным. — Пусть парня напоят и свяжут руки, а рядом пусть стоит палач. Я не предполагаю прибегать к пытке, но лучше, чтобы арестованный боялся. И, пожалуйста, распорядитесь пропустить туда же еще пятерых людей, которые как раз сейчас ожидают на площади. В течение ближайшего часа я надеюсь прилюдно изобличить оборотня из Брюгге, положив финал этой печальной истории с убийствами.

Глава XXV,

в которой трудный путь друзей на запад продолжается, Феликс ван Бролин встречается с той, кого ему пророчили остерегаться, а Кунц Гакке получает награду за труды.

В Лемберг, по-русски называемый Львовом, вошли через Галицкие ворота, сразу за которыми располагался бернардинский монастырь и деревянная церковь. Феликс, не заезжая на постоялый двор, отправился к исповеди, так он соскучился по католическому обряду, которого был лишен столько времени. Отец Иеронимус, заставлявший их работать в скриптории князя Заславского, мог в иных обстоятельствах удовлетворить жажду души ван Бролина, однако, исповедоваться человеку, удерживающему их в плену, даже не пришло в голову Феликса, на которой кудрявые волосы успели отрасти до ушей.

История двухлетних скитаний по русским землям была не столько перечнем грехов молодого ван Бролина, сколько дружеской беседой, повестью о диковинах и чудесах, последним из которых была встреча с маленькой провидицей Ярославой. Друзья проводили девочку вместе с ее матерью и братом до ближайшей не разоренной деревни, где их принял под покровительство поп-схизматик.

— Не выражай свое восхищение так уж непосредственно, сын мой, — увещевал Феликса львовский бернардинец. — Бывает, что планы Господа могут внезапно открыться невинному чистому существу, но верить в колдуний, гадалок и ясновидящих есть прямая ересь. Об этом весьма недвусмысленно говорится даже и в катехизисе, где доброму католику подобает уповать на Господа и Провидение, не доверяясь магии, пусть даже и направленной к добру.

Феликс и не ожидал каких-либо откровений из уст исповедника, поэтому решил, что не стоит заставлять оставленного с лошадьми Габри ждать его еще дольше. Услышав последнее ego te absolvo, [51] ван Бролин в последний раз перекрестился и выскочил на Глинскую улицу. Оказалось, его беспокойство о друге имело под собой основания — какие-то то ли подмастерья, то ли бездельничающие отроки окружили Габри, деловито роясь в седельных сумках. Эх, пошла насмарку моя исповедь, раздраженно подумал Феликс, сваливая ударом в ухо самого наглого из приставших к другу «молодыкив», как они звались на местном диалекте русского языка. Пришлось отвесить еще пару затрещин, свернуть кому-то челюсть и выбить несколько зубов, пока «молодыкам» не стало ясно, что расклад сил перестал им благоприятствовать.

51

Католическая формула отпущения грехов (лат.)

— Давай покинем этот город, — тоскливо сказал Габри, когда пространство вокруг них, наконец, опустело, — вдруг они приведут пополнение, или папаша одного из этих мерзавцев — местный профос.

Феликс глянул в пасмурное небо, тяжело вздохнул и согласился: Габри было значительно тяжелее в этом путешествии, чем ему, поэтому следовало использовать каждую возможность двигаться на запад, не задерживаясь в городах с их дорогими постоялыми дворами, рынками и конюшнями. К тому же татарские лошадки не были знакомы с подковами, и Феликс боялся, что их копыта не выдержат булыжных и каменных мостовых. Он и так волновался, что в условиях постоянной осенней сырости копыта загниют, и время от времени проверял состояние лошадиных ног, срезая уведенным из замка ножом лишнюю роговую поверхность по периметру копыт. По счастью, глубоких трещин пока не появлялось, и неприхотливые мохногривые коньки не быстро, но уверенно приближались к встающим на западе лесистым горам. Дорога на Краков проходила в основном по невысоким предгорьям, и двое друзей, якобы следующих в Ягеллонский университет, как они говорили всем встречным и попутчикам, приближались к столице Польского королевства, но вскоре им повстречались киевские купцы, которые бежали на восток от свирепствующей в Кракове чумы. Феликс был готов снова рискнуть собственной шкурой, как он уже делал, опекая больного оспой Габри, но именно мысль о рябом друге остановила его, заставив повернуть к юго-западу, — если многие еще как-то переживали оспу, то победить чуму шансов у людей того времени не было. В горных лесах по слухам водились злобные и жестокие существа, вроде тех же упырей и кобольдов, но не обходилось и без добрых людей, несколько раз дававших приют путешественникам, особенно драгоценный в ненастные ночи.

Объясняться с крестьянами становилось все труднее, поскольку славянские наречия местных жителей очень сильно отличались от московского языка, усвоенного друзьями. Так же мало помогала латынь, поскольку в горных деревнях ею владели даже не все священники. Правда, однажды их приветливо встретили в замке, хозяин которого говорил по-немецки, а в другой раз жители маленького села, расположенного в скалах, кое-как сумели донести до них, что в округе по ночам шалят «неспокойные» мертвяки. Вроде бы недавно похороненная бабка приютившего путников хозяина в полнолуние наведывается в свой бывший дом, желая забрать с собой внучат, и одного из пяти уже успела похитить.

Друзья не сильно-то верили в россказни безграмотных крестьян, однако благодарили их за кров. Феликс нередко рассчитывался за гостеприимство тушкой тетерева или зайца, добытого накануне в ночь, когда им приходилось засыпать у костра. Это была весьма щедрая плата за ночлег в сенях или в хлеву, рядом со скотиной, за горшок похлебки или каши, да ломоть хлеба.

Каково же было их изумление, когда посреди ночи в дверь избы кто-то поскребся, и снаружи донесся вроде бы детский плач. Кошачьим зрением Феликс видел, как крестится и шепчет молитву Габри, прислонившийся к стене, видел и хозяйку, рвущуюся открыть дверь, над которой висел оберег — сплетенный из трав крест. Хозяин, молодой усатый крестьянин, держал изо всех сил жену, которая выла и билась в его сильных объятиях. Те, кто был снаружи, не произносили внятных звуков, они выли, плакали, скреблись и стонали, но наутро измученная хозяйка сказала, что слышала детский голос, который говорил ей, что его обладателю холодно, и она точно знала, что голос принадлежит похищенному мальчику, хотя на момент пропажи ребенок еще не умел разговаривать. Феликс разглядывал бледное после страшной ночи лицо женщины с жалостью и сочувствием. Материнская любовь была сильнее разума и рассудка, сильнее даже страха смерти. Единственное, чем могли помочь гостеприимной семье друзья, это позвать наутро ближайшего евангелического священника — в этих горах, оказывается, восторжествовала Реформация.

— До сих пор я думал, что, чем беднее и проще население, — удивлялся Габри, — тем сильнее оно держится за привычную церковь с ее знакомыми обрядами.

— Ты был бы прав, — сказал Феликс, внимательно глядя на тропу, ведущую в долину, — если бы выбор зависел от самих крестьян. На деле же они просто следуют за выбором господина этих земель, как то вытекало из Аугсбургских принципов. [52]

— Точно, — Габри со значением посмотрел на друга, будто бы оценивая и взвешивая его правоту, — ты молодец. А я уже почти забыл об этом после Московии. Такое чувство, будто в моей памяти наделали дыр тем самым каленым железом, которым…

52

Чья власть, того и вера.

Габри осекся и больше не продолжал, хотя Феликс и так прекрасно понял, что за железо имеет в виду его друг.

— Ты прекрасно справлялся с декламированием Вергилия, — сказал Феликс, чтобы ободрить загрустившего друга. — Я бы не отказался от повторения того выступления в замке хозяина здешних земель. Как там называли его те пейзане? Нашдади? Надашди?

— Ференц Надашди, — механически произнес Габри.

— Сам черт язык сломит на здешних именах, — пожал плечами ван Бролин.

— Мадьярское имя, — кивнул Габри. — Говорят, этот язык не понимает никто в Европе. Их славянские подданные говорят с ними на латыни, или по-немецки. Это уже не Польша, а Священная Римская империя. Где-то в горах мы пересекли границу.

— Снова мы во владениях Габсбургов, — вздохнул Феликс. От осознания этого будто бы повеяло холодом еще сильнее.

Феликс поежился — в ущелье гулял пронизывающий ветер. За большим камнем впереди, возможно, осколком скалы, кто-то притаился. Спрыгнув с Москвы, ван Бролин перекинул повод через конскую голову и передал его Габри, жестом показывая другу, чтобы он продолжал ехать вперед. Сам же Феликс обогнул валун с едва проходимой стороны горного склона, заходя в тыл тому, кто сидел в засаде. Однако оказалось, что спрятавшийся человек, бродячий немец-лудильщик, испугался их самих, уже в который раз обманувшись видом татарских лошадей. Войска турецкого султана, в которые входили кавалеристы-крымчаки, оккупировали почти всю равнинную Венгрию, и татарские разъезды встречались даже в горах, расположенных севернее. Здесь, правда, захватчики получали отпор, хозяева здешних гор по вполне понятным причинам не благоволили к воинам султана. Бродячий от деревне к деревне лудильщик показал друзьям Чахтицкий замок, стоящий на далеком холме. Габри даже не посмотрел на древние стены, целиком увлеченный общением с мастером неизвестной профессии — лишь в некоторых землях Австрии да Германии умели обрабатывать оловом покрытые коррозией или окисью металлические поверхности. Габри пришлось несколько раз окликать друга, пока Феликс, наконец, передал Габри трофейные ножны, снятые с оглушенного княжьего конюшего в Изяславском замке. Расположившись у горного ручейка, Габри с интересом смотрел, как мастер достает из сумки винный камень, олово и какие-то порошки. Громада Чахтицкой твердыни с узкими бойницами притягивала взгляд Феликса, вызывала тревогу и недобрые предчувствия.

— Можно ли проехать на Вену, минуя Чахтицы? — спросил Феликс у лудильщика.

— Только по бездорожью, — ответил мастер, втирая порошок, чтобы на металле образовалась полуда. — Да стоит ли? Чета владельцев этого замка лишь год назад обвенчалась, и в округе они слывут могучими и щедрыми господами. Если вы не султановы люди, а добрые христиане, тем более, студенты, у вас нет никаких причин избегать Чахтиц.

В чахтицком посаде друзья убедились, по крайней мере, частично, в правоте лудильщика: на площади, расположенной немного ниже замкового холма, казнили турецких пленных. Толпа из нескольких десятков местных жителей привычно, без особенного потрясения смотрела, как двоих воющих на чужом языке кривоногих мужчин со связанными за спиной руками насаживают на тупые колья, еще одного, привязанного к деревянному колесу, палач калечит железным ломом, дробя конечности, начиная с кистей и ступней, а четвертый, привязанный к столбу, вероятно, командир, вынужден взирать на это и готовиться к собственной участи, едва ли менее плачевной. Лицо турка на столбе было искажено предчувствием страданий, губы шептали что-то, наверное, молитву, в которой несчастный просил Всевышнего забрать его к себе.