Кровавые сны

— Доложи мэтру Бивермансу, что его преподобие инквизитор первого ранга Кунц Гакке, председатель священного трибунала диоцезии Камбрэ, желает видеть главу магистрата Брюгге по неотложному делу.

Отпустив канцелярского чиновника, Кунц поправил свой доминиканский хабит, от которого уже успел отвыкнуть, и подошел к окну ратуши, за которой располагалась центральная городская площадь с конной статуей императора посредине. За прошедшие годы привычка к одежде наемника уже въелась в него настолько глубоко, что в церковном облачении, без пистолета и шпаги, Кунц чувствовал себя неуютно. Вера, успокоил он себя, моя вера со мной, привычно бормоча коротенькую «Credo». Даже ее закончить не успел — давешний чиновник пригласил его в кабинет главы магистрата Брюгге.

Кирстен Биверманс поднялся ему навстречу — сорокалетний седеющий муж с изрезанным морщинами челом, в темно-синем бархатном костюме с брыжжевым воротником и кружевными манжетами. Изрядное брюшко выпирало над ремнем, почти закрывая массивную пряжку.

— Чем обязан столь приятному визиту? — поинтересовался бургомистр после окончания положенных приветствий, когда оба расселись по разные стороны массивного рабочего стола, на поверхности которого красовались гусиные перья в углублении бронзовой чернильницы с закрытой крышкой, переплетенные параграфы каких-то городских законов и пара конвертов со сломанными сургучными печатями.

— Городская стража схватила человека, подозреваемого в ликантропии, — сказал Кунц. — Его преподобие епископ Ремигиус и ваш недостойный слуга хотели бы знать, почему под замком оказался именно Доминик Флипкенс, и никто другой?

— Уже года три, как в славном Брюгге не работает Святой Официум, и епископ вроде бы молчит, — сказал Биверманс, сомкнув ладони в замок на животе и вращая большие пальцы один вокруг другого. — Как видите, город способен самостоятельно проводить следствие и не нуждается в опеке инквизиции. Тем более, когда она появляется исключительно с целью пожать лавры успешно завершенного расследования.

— Вы ошибаетесь, упрекая Святой Официум в недостойных мотивах, — терпеливо произнес Кунц. — Сколько бы мы ни расходились в оценке деятельности светских и церковных трибуналов, а пойманный оборотень — всецело заслуга брюжских защитников порядка. Я не хочу забирать его из городской тюрьмы, не собираюсь и переподчинять процесс над нелюдем суду Римской церкви. Пусть уж идет как идет, городские власти обладают всеми необходимыми полномочиями. Но воспретить опытному специалисту допросить ликантропа? У вас нет ни единого основания, да и слухи после этого пойдут нехорошие: уж не вырваны ли признания невинного пыткой? Кому выгодно обвинение слабоумного сына уважаемой вдовы Флипкенс?

Инквизитор немного помедлил, пристально глядя на бургомистра, потом добавил:

— Когда я, выйдя из подвала, доложу вам и епископу о несомненности происков врагов рода человеческого, то авторитет церкви станет работать на городские власти Брюгге. Торжество правосудия вызовет народное одобрение, а поддержка горожан позволит Вам рассчитывать на дополнительный срок у штурвала власти. Кстати, каким образом городские власти получили указание на виновность именно этого несчастного Доминика?

— Его видели, убегающего от места преступления, — бургомистр откашлялся, — стража настигла оборотня, не дав ему скрыться в доме его матери.

— Простите, — на лице инквизитора появился намек на улыбку, — но свидетель видел человека, или зверя?

— Если бы видели зверя, — Биверманс нахмурился, — то как опознали бы, что это был именно молодой Флипкенс?

— В самом деле, — невинным тоном поддержал Кунц Гакке, — как свидетель определил, что человек, бегущий от места преступления, это именно сотворивший его оборотень? Вполне возможно, парнишка просто испугался вида растерзанного тела и бежал домой, где его могли защитить и успокоить. Ведь никто не видел, чтобы Доминик Флипкенс менял облик, а его собственных зубов навряд ли хватило бы для нанесения таких ран. Или у арестованного во рту железные клыки?

— Уж не хотите ли вы сказать, что магистрат Брюгге совершил ошибку? — с нескрываемой злостью в голосе спросил бургомистр.

— Считается, что ошибок не совершает лишь наместник святого Петра на римском престоле, — Кунц нахально посмотрел на сидящего напротив купца и вдруг подмигнул ему, — но, между нами, я вам приведу примеры не только ошибок, но и преступлений людей, владевших понтификатом. Так что правом на окончательную истину обладает лишь Христос. Может быть, сойдемся на этом, и договоримся, как разумные люди, о сотрудничестве? Разве раскрытие истины и наказание настоящего убийцы может повредить городу Брюгге? Почтенный мэтр Симон Стевин ведь уже приходил к вам, говоря те самые аргументы, которые я сейчас повторяю.

Биверманс немного подумал, но потом, оценив готовность инквизитора быть объективным, встал и кивнул ему:

— Пойдемте прямо сейчас, святой отец, вы сумели разжечь мое любопытство. Это ведь вы несколько лет назад сумели обезвредить целую стаю оборотней в районе Утрехта?

— Мы с отцом Бертрамом в те годы сумели составить себе репутацию не только грозных, но и справедливых борцов с духовными преступлениями. — Кунц уже поднялся, готовый следовать в подземелье ратуши, где содержались преступники. — Признаться, я рад, что вы, почтенный бургомистр, тоже видите незаурядность этих преступлений, и не спрашиваете, какое отношение имеет инквизиция к убийствам в Брюгге.

— Лишь глупец стал бы отрицать огромный опыт, наработанный веками Святым Официумом в отношении происков врага рода человеческого. — Они ступили на лестницу, достаточно широкую, чтобы идти по ней рядом. — Если бы Римская курия спокойно отнеслась к тому, что у последователей Лютера и Кальвина, так же, как и у католиков, не растут копыта на ногах, в Нижних Землях давно воцарился бы мир. Его величеству следовало бы сэкономить на жаловании войск и не присылать к нам Альбу.

— Весьма смело вы беретесь критиковать короля и давать ему советы, — Кунц удивленно взглянул на уверенное лицо бургомистра.

— Времена изменились, господин инквизитор, — с убежденностью произнес Кирстен Биверманс. — Когда слишком уж много людей начинают думать так, как я, верховным властям приходится отводить глаза, делая вид, будто они ничего не слышали. Да и кто сейчас эти самые власти в Семнадцати провинциях? Блистательный Хуан Австрийский, который не торопится почтить присутствием вверенные ему земли? Испанские коменданты городов, которые приказывают подчиненным не передвигаться менее чем отрядами по четыре-пять человек? Может быть, синьор Херонимо де Рода, который, оставшись единственным испанцем в Государственном Совете после смерти Хуана де Варгаса, самочинно провозгласил себя наместником Нижних Земель, ожидая, что поставленный перед фактом король утвердит его кандидатуру? Дона Херонимо при известном стечении обстоятельств даже могут утвердить, хоть я и сомневаюсь в этом, — они ступили на узкую лестницу, ведущую в подземелье, и бургомистр жестом пропустил инквизитора вперед, чтобы дальше обращаться к его лысому затылку. — Но кто наполнит казну налогами, святой отец? Кто запустит вновь торговлю и мануфактуры? Дон Херонимо излишне самонадеян, если полагает себя способным на это.

— Неужели нет никого, кто справился бы с этой задачей? — Кунц спросил затхлый полусумрак подвала, откуда возникли коричневые лица выступивших навстречу охранников.

— Если один такой человек, — Биверманс приказал открыть решетку, ведущую к камерам. — Собственно, этот человек известен всем. Если он прикажет платить налоги, народ заплатит. Если он прикажет собрать армию, армия соберется, и в море выйдет лучший в мире флот. Если он велит подняться на крепостные стены, горожане ценой собственных жизней не впустят испанцев, как они сделали в Лейдене и Алкмааре.