Кто я?

С этим Черов спорить не собирался. Его волновало другое. Если обещание вернуться тоже блеф? На кой они ему? Найдёт, что хотел и свалит в бункер, где спрятал ученицу. Любой бы так поступил на его месте. Зачем ему прицеп в виде двух дилетантов, которые даже к походу в лес подготовиться не смогли?

— Родя! А если он не вернётся? — озвучил Денис свои сомнения, — Никто не знает, что мы в лес отправились. Никто искать не будет! Сдохнем здесь!

— Что ты ноешь как девчонка перед первой эпиляцией! Сказал, вернётся, значит, вернётся!

— Можно подумать, ты разбираешься в психологии, — проворчал Черов, понимая, что пронять панкера надуманными страхами не удастся.

Гизмо же, понял его ворчание по-своему.

— Конечно, разбираюсь! У меня же младшая сестра. Ей матушка до восьмого класса запрещала волосы брить на лодыжках, а Насте в пятом вожжа под хвост попала. Насмотрелась всяких городских блогерш в Рупомойке. В салон, сам понимаешь, вход заказан, мамка сразу прознает. Так она, с подружками, решили воск растопить и копыта свои обмазать. Причитали, пищали, но на кактус лезли. Я тогда предложил паяльной лампой обработать. А чё? Сам видел, как батя свиней опаливал перед разделкой. А там, прошу пардона, волосняк потолще будет, чем на их лодыжках. Даже лампу из сарая принёс.

— И что? — непроизвольно спросил Денис, заинтересовавшись рассказом товарища и напрочь забыв о своих страхах.

— Визгу было, как в дешёвом ужастике! Потом решили, что я над ними стебусь и выгнали нафиг. Зато, на следующий день, хором в гольфах красовались, потому что кожа покраснела и пупырышками покрылась. Ты только Насте не говори. Она мне химическую кастрацию сделает, если узнает, что проболтался.

Ломов отсутствовал довольно долго и Черов узнал много историй из детства будущей супруги. Как-то, само собой, научился контролировать своё напряжённое тело и сумел расслабить мышцы. Так, чтобы впоследствии, не страдать от отёчности и, в случае обретения свободы, не валяться мешком, а мгновенно начать действовать. Онемевшие пальцы обрели чувствительность и, если присмотреться, становилось видно, что они слегка подрагивают, дистанцируясь от смертоносной сферы, прочно примотанной к ладони скотчем.

К болтовне напарника Денис относился снисходительно. Понимал, что парню до чёртиков страшно и, озвучивая воспоминания, он борется с танатофобией. Его инструктор на ускоренных курсах при школе милиции говорил, что подобный навязчивый страх внезапной смерти главный бич нынешнего поколения. Всё связано с новой идеологией и сменой курса, определяющего общественно-политическую реальность. Прежние ценности, такие как семья, ответственность перед Родиной и долг перед страной, любовь к ближнему и социальная справедливость, приверженность к определённой конфессии и следование церковным догмам, давно нивелировались на уровне городских конгломератов. Там вновь правили деньги, насаждалась идеи потребительства, экстравагантность, расточительность, выставление напоказ богатства. На смену обычной субкультурной богеме, возрождались принципы элитарности, выставлялись на показ привилегии. Получение баллов за правильный социальный статус, породил ажиотаж и желание иметь престижный ранг. На новый виток вышли хейтерство и буллинг не только отдельных личностей, но целых социальных групп. Общество расслаивалось по сословному принципу, на элиту и обслуживающий её планктон.

Пока в человейниках, как называли Сити провинциалы, нарастала борьба за место под Солнцем, в регионах участились случаи нервных психозов, связанных с потерей смысла жизни. О чём должен мечтать простой аграрий, если законных способов выделиться из своего пласта не существует? Вот тут танатофобия достигла масштабов эпидемии. Умереть, не достигнув следующей ступеньки карьерной лестницы, стало страшилкой поколения Дениса и Родиона.

Многих спасал здоровый пофигизм, но и на нём далеко не уедешь. Рано или поздно семья, общество, культурная или религиозная принадлежность поставит перед выбором. И этот выбор некоторых пугал больше смерти.

Ломов идейный, ему проще...

Стоило Черову задуматься над мотивацией отставника, как тот появился, задумчиво бредя между сосен. От прежней, лёгкой, слегка танцующей походки, ничего не осталось. То ли возраст сказывался на неутомимом ветеране, то ли, ничего не найдя, он засомневался в честности бывшей ученицы. Денис помнил скептицизм, звучащий в вопросах отставника. Возможно сейчас он начал подозревать её во лжи, отчего сник и расстроился.

— Эй, военный! — придавая голосу требовательные нотки, крикнул Черов, — Ты понимаешь, с кем связался? Я представитель власти, а ты беглый преступник! Тебе только за инцидент в Михалях статья светит! За оказание сопротивления, оставление места преступления и насилие по отношению к сотрудникам правоохранительных органов!

— Послушай, сотрудник органов, — абсолютно безразличным тоном начал Ломав, — Сбавь обороты. Сейчас ты мне совершенно не интересен, поэтому рекомендую оставаться в том же статусе. Не дай Бог, у меня возникнут к тебе вопросы. Молись, чтобы этого не произошло.

Ломов снял рюкзак, извлёк из него компактный примус, два котелка, по размерам, входящим один в другой и разборный таганок в виде треноги. Затем оцепил от бокового кронштейна фляжку, потряс, прислушиваясь к бульканью и двинулся в овражек, собираясь наполнить из ручья.

Вернувшись, направился к поваленной сосне, за которой валялся связанный панк.

— Пить хочешь, человек-недоразумение? — спросил отставник, протягивая фляжку, с которой стекали капли влаги.

— Хочу! — донёсся ответ Гизмо, — Руки освободи, а то лежу как червяк под стволом.

— Почему как? — хмыкнул Ломов, — Сравнение с тобой принижает достоинство червей. Поверь.

Он присел на корточки, достал нож из чехла и освободил Мельникова. Спустя несколько секунд над поваленным деревом появилась голова парня. Он прислонился к мшистому стволу и жадно приник к фляжке.

В этот момент Черов отчётливо ощутил, насколько страдает от жажды сам. Одно дело думать о воде как об условной жидкости, существующей релятивно, и другое, наблюдать наслаждение товарища, утоляющего жажду. Он хотел напомнить о себе, но испугался язвительного отказа.

— Ты нас убьёшь? — устав поглощать жидкость, спросил Мельников.

— Не льсти себе, — ответствовал Ломов, — Кому вы нужны, чтобы тратить на вас патроны? Жрать тоже, небось, хочешь?

— Не отказался бы, — осторожно признался панк, всё ещё не понимая цели вопросов ветерана, — В больничке на ужин только каша была и компот. Молодой растущий организм без мяса впадает в депрессию.

— Я сейчас освобожу тебе ноги, а ты быстренько соберёшь веток для костра. Потом вскипятим воду, заварим чаёк из бодрящего травяного сбора и побеседуем. Договорились?

— Не боишься, что сбегу?

— Нет, — покачал головой Ломов, — Товарища, конечно, ты бросить готов, но сам же местный. Понимаешь, что до ближайшего населённого пункта доберёшься нескоро. И доберёшься ли вообще? Прятаться в лесу долго не сможешь. Провизии у тебя нет, охотиться без ружья не умеешь. Какой смысл тебе бежать? Со мной гораздо спокойнее. Убивать вас, как я уже говорил, мне нет резона. Достаточно будет, если вы перестанете путаться у меня под ногами.

На приготовление обеда ушло не так много времени, как ожидал Черов. Отставник не тратил времени на лишние телодвижения и бессмысленные разговоры. Действовал так, будто готовился к этому моменту всю свою жизнь... или просто часто ходил в походы. Принёс из ручья ещё воды, установил второй котелок на примус. Бросив в ёмкость соли, насыпал пшена, а следом вывалил целую банку тушёнки.

Одновременно с этим, Мельников наложил под треногой кучу хвороста. Долго пытался поджечь своей зажигалкой, но, в итоге, плюнул и жалобно уставился на своего пленителя.