Lurk

Никто из них не хочет допускать мысли, что они могут ошибаться.

========== Глава 21. Ментоловая свежесть. ==========

1.

Когда Эллисон открыла дверь и увидела на пороге его, то даже разочаровалась в себе несколько — и как она могла подумать, что он не придет? Все-таки, парни падки. Не важно, семнадцать им или скоро перевалит за тридцать. Все они в чем-то похожи, даже когда кажутся особенными.

Даже когда в них действительно есть что-то особенное.

Он прошел внутрь, а Эллисон услужливо закрыла дверь. Ее сердце чуть ускорило свой ритм, а впервые перешагивать через себя было тяжело и противно, но Эллисон выбирала между Лидией и собственной человечностью. Она даже не задумывалась над тем, чтобы найти еще какой-то выход. Решение пришло как-то само и показалось правильным. Да и сейчас кажется, когда Арджент проводит парня в гостевую, что-то на ходу спрашивая о погоде.

За полночь встречаются не для того, чтобы обсудить погоду, но это так — прелюдия к полному моральному падению. Хотя Эллисон понятия не имеет, сработает ли ее план, но на крайний случай, она неплохо проведет вечер. В любом — даже самом отвратительном и подлом — событии можно найти свои плюсы.

— А где остальные? — он осмотрелся скорее с любопытством, нежели с осторожностью, но в следующую секунду почувствовал требовательные руки хозяйки на своих плечах и поддался.

Сел на мягкий и уютный диван, начиная понимать, что гости не придут.

— Они придут позже, — Эллисон садится возле парня на колени, но вряд ли собирается вытворять нечто выходящее за рамки. Она просто берет маленькую подушку и несколько секунд растерянно вглядывается в парня. Обманывать Скотта кажется уже аморальным, ведь она всегда была честна с ним. Использовать Скотта кажется еще более отвратительным, но отступать слишком поздно.

— Я не могу изменить Айзеку, — она вонзает ему кинжал по самую рукоятку, хотя ее ласковый, родной и такой любимый голос не предполагает жестокости. МакКолл пытается найти объяснения этим словам — не может. — Но могу сделать кое-что для тебя.

Девушка раздвигает ноги и садится на подушку в позе наездницы. Это кажется диким, однако у Скотта перехватывает дыхание, и дьяволы начинают пронзать его сердце вилами нашептывая лишь одно слово.

«Сдайся».

Эллисон хватает пульт с близлежащего журнального столика, и комната погружаются в звучания «Демона танца». Очень тематично кстати. И вообще, этот трек — отличное дополнение к их стремительному падению вниз. Девушка снова бросает на парня взгляд, а потом хватается за края своего черного платья и быстро поднимает его.

На ней — лишь лифчик, и то — одна лямка упала с плеча. Но и он оказывается отброшен в следующую минуту. Сама Эллисон сидит у ног бывшего парня с подушкой между ног и смотрит так, что поддаться этому бешеному желанию кажется вполне реальным.

— Что ты?.. — он недоговаривает, потому что Эллисон подносит пальчик к своим губам, закрывает глаза и качает головой. Плавно, размеренно, позволяя мраку окутать их. За окном ветер гнет деревья, а ветки жалобно и как-то угрожающе царапают окна. Композиция начинает проникать в самые похотливые и темные уголки их душ. Эллисон отключает свои чувства и включает холодный расчет. Ей необходимо добиться поставленной цели, да и разыгрываемый сюжет Стайлзу уже несколько знаком. Сначала Эллисон вводит в транс себя и Скотта, а потом появляются Лейхи и Стилински.

Вот тебе и весь фокус.

Фокусы всегда до тошнотворного элементарны, хотя производят сильное впечатление.

Музыка набирает обороты, а Эллисон знает, что у нее чуть меньше четырех минут в запасе до конечной пьесы. Конечно, это не измена. Так, легкое развлечение с примесью эротики, не больше. Айзек стерпит, Айзеку не впервой.

Эллисон не открывает глаз, а ее собственная рука с губ скользит по шее на грудь. Когда девушка открывает глаза, Скотт видит в них ужасающие пустоты космоса, которые затягивают тебя в кромешную тьму, полную похоти, скорби и подлости. Скотт поддается этой игре — он медленно отклоняется на спинку дивана, подавляя в себе тревогу, и наблюдает за восседающей у ног богиней.

Красота — она не от Бога, думает Скотт.

Эллисон изучает руками собственные бедра, блаженно закрывая глаза и отдаваясь во власть собственных ощущений. Ее цель — не просто причинить Айзеку боль. Ее цель — разочаровать его. Повергнуть его в ужас своим поступком, иступить его, позволив Стайлзу выпить весь хаос, который родится в душе парня.

Кажется, Кира превратила в чудовище всех членов стаи.

Девушка пропускают музыку внутрь себя, одной рукой сжимая собственную грудь. Она сглатывает слюну и тем самым вызывает первые возбуждающие позывы в теле Скотта. Нет, между ними — к сожалению — нет ментальной связи, но она и не требуется, чтобы понять, что МакКолл начинает возбуждаться. Эллисон не открывает глаза, она прикусывает нижнюю губу, откидывает голову назад. Волосы струятся по плечам. Ее руки — на груди, а сама девушка начинает ерзать на этой треклятой подушке.

О черт!

О черт, МакКолл смотрит на это как загипнотизированный, а больная мысль расстегнуть ширинку начинает пульсировать в голове болезненным нарывом. Девушка выпрямляется, открывает глаза, поглощает парня в воронку собственной похоти, и ее руки скользят по животу вниз, прямо в такт этой дьявольской музыке.

В каждом из нас сокрыто нечто такое, о чем мы даже не подозреваем. Нечто темное и увлекающее в самый центр приближающегося смерча. Оно появляется из ниоткуда — как шторм — сносит на своем пути устои, храмы и чистоту, срывает последние планки здравомыслия и заставляет тебя смотреть в бездну.

Когда бездна начинает вглядываться в тебя — ты больше не таишься. Ты позволяешь этому нечто вырваться наружу, позволяешь всей скованности раствориться под гнетом самых низменных желаний. Стайлз позволил себе темноту лишь потому, что она сама поглотила его. А Эллисон шла на это намеренно.

Ну и кто из них теперь злодей?

Эллисон вырывает из головы ненужные размышления и делает глубокий вдох, когда ее пальцы проникают внутрь, и это самое прикосновение вырывает из действительности и бросает в мир звучащей в голове музыки. Скотт расстегивает ширинку, запуская руку внутрь, а Эллисон опирается на одну руку, отгибаясь назад.

О черт, он видит ее влажные пальчики, проникающие внутрь, видит обнаженные вены и слышит каждый рваный удар сердца. Ветки продолжают царапать стекла, стоны начинают срываться с губ, а музыка заставлять учащать ритм движений. О черт, они почти в одном темпе. Разница лишь в том, что Эллисон просто наслаждается собственным телом, а Скотт наслаждается телом бывшей подружки. Он вглядывается в эти быстрые движения ее пальцев, наслаждается видом распухшей, возбужденной плоти, а потом его взгляд скользит выше — по плоскому и напряженному животу, по такой приятной на вид (и на ощупь, Скотт помнит) груди, по соскам, к которым Эллисон не может прикоснуться. Эта мысль заставляет его увеличить собственные движения рукой. Он смотрит на ее шею и оголенные плечи, ему нравится ее приоткрытый рот и звуки, которые он издает.

Она прикусывает губу снова, и из-за этого стон приглушается, превращаясь в какой-то болезненный полухрип. На задворках сознания красным светом сигналит мысль, что с минуту на минуту кто-то должен прийти, но Скотт не может ухватиться за нее, даже когда слышится стук в дверь. МакКолл решает открыть дверей и встретить гостей попозже, а Эллисон срывается на крик, видимо, оттягивая момент оргазма, причиняя тем самым себе боль, но продлевая удовольствие.

Азарт — он губителен.

Когда гипнотический «Демон танца» разыгрывается на пятой минуте звучания, а в комнату проникает запах озона и звук чьи-то шагов, Скотт кончает, а Эллисон падает на спину, тут же выгибаясь в неестественной позе и перекатываясь на живот.