Lurk
Шрифт:
Стайлз сидел на капоте, вернее — полулежал, уставившись в грозовое небо и бесстрашно смотря в самую бездну. Что если пропасть не под ногами, а над нашей головой? Лидия остановилась рядом и тоже вскинула голову вверх — чернильные облака набегали друг на друга, по шву их грозилась разрезать молния, а гром снова разбил хрусталь тишины. Ветер стал завывать ужасающе, но жалобно. Лидия опустила взгляд и перевела его на Стайлза. На Стайлза, который знал, что теперь не один, но продолжал смотреть в пустоту.
Лидия прижалась к машине и положила руки на капот. Дотянуться до Стайлза было проблемно, она просто уставилась на него.
— Ты должна быть дома, Лидия. Тебя не должно быть здесь.
Она не хотела ничего говорить. Она продрогла
— Быть здесь — вот что я должна, — произнесла она.
Стайлз выпрямился и повернул голову в сторону девушки. Он выглядел еще хуже, чем в школе — теперь бледность была почти меловой, а синяки под глазами приобрели воспаленно-фиолетовые оттенки. Губы синие. Ни прежнего румянца на щеках, ни прежней теплоты во взгляде.
И ладно. Лидия согласится и с этим минимумом.
— Я… не нуждаюсь в поддержке. Или заботе. Я сам справлюсь, — его голос звучит буднично и спокойно. Новый раскат грома ударяет в купол неба, из-за чего-то мигом озаряется вспышкой молнии. Мгновенный свет озаряет тьму — а потом снова темнота.
— Хорошо. Тогда я хочу просто быть рядом, — произнесла она, чуть повышая тон своего голоса, потому что завывания ветра не позволяли говорить спокойно. Стайлз улыбнулся — как-то по-прежнему, а потом подполз к краю капоты. Лидия ожидала, что он протянет ей руки, что поможет забраться, снова приблизит ее к себе.
Но парень просто спрыгнул с машины и остановился рядом. Он вглядывался в нее, в первую любовь, которая сделала его таким. У него было всего одно намерение — добиться ее. И вот к чему это привело. Иногда люди, в которых мы влюблены, не специально, но изменяют нас до неузнаваемости.
— Хочешь сказать, что ты была права? — усмехается, машинально лезет в карман за пачкой сигарет. Здесь, за городом, такой бешеный выброс озона, такой свежий воздух, такой мрак и такая пустота, что в этот раз им никто не сможет помешать. Лидия хватает запястье парня, подходит ближе, и ее тепло его ошпаривает почти мгновенно. Девушка поднимает взгляд, видит в глазах Стайлз недоумение и усмешку, но в этот раз… пропускает их через себя, принимает их.
— Хочу сказать, что без тебя я рассыпаюсь на части, — она не знала, кричать ей или шептать, подойти еще ближе или отступить на шаг. Все, что она могла — смотреть в глаза и говорить то, что давно должна была. — Мне жаль. Я опомнилась слишком поздно, увидела тебя слишком поздно, влюбилась в тебя слишком поздно. Мне жаль, что я не смогла забрать твою боль. Не смогла… — аккуратно касается второй его руки, опуская взгляд, — сказать нужное, принять очевидное. Я сожалею о том, что случилось на той песчаной отмели, о том, что случилось на следующий день. Я сожалею обо всем, — поднимает глаза, пронзает своим прежним взглядом и гвоздит его цинизм к асфальту. — Обо одном не сожалею — что ты все-таки разочарован в ней. Что она все-таки сделала тебе больно, потому что рано или поздно, но это должно было произойти.
Раскат грома заставляет ее проглотить часть слов, а последующий шум — приятный слуху — это шум дождя. Легкого, только-только начинающего дождя, который готов вот-вот превратиться в настоящий ливень. Первые капли, пахнущие озоном, свободой и свежестью, начинают падать на плечи, кислотой разъедая лежащий на них груз.
— Тебе может стать легче, если я…
— Нет, не нужно, — он хочет отойти на шаг, но Лидия привлекает его к себе силой, приближаясь к его лицу, держа парня за запястья, боясь, что он не переплетет свои пальцы с его. Руки ее холодные. Падающих с пропасти капель становится все больше, а они продолжают стоять у машины и совершенно не собираются садиться внутрь, чтобы не попасть
под проливной дождь.Смотрят друг на друга. Дышат опьяняющим кислородом и понимают одно — сейчас их время.
— Я хочу стать твоим другом, не лишай меня шансом.
— Опять другом? — усмехается он, но теперь в его голосе явно чувствуется боль, и Лидия закидывает свои руки Стайлзу на плечи, прижимаясь к нему все своим холодным телом. Он может проникнуть за ее третий барьер, за четвертый, может не любить ее, но пусть будет рядом.
Пусть обнимет ее в ответ, это все, что нужно.
— Но ближе ты меня не подпустишь, — отчаянно шепчет, утыкаясь тут же в его плечо и боясь, но безумно желая почувствовать его руки на своих плечах. Дождь все усиливается, одежда промокает быстрее, боль из самого неба вытекает стремительно, как кровь из перерезанной артерии, а тучи медленно теряют свою чернильность, становясь уже скорее свинцовыми, чем иссиня-черными.
— А ты попроси, — он хватает ее за талию. Нет, не хватает — вонзается, как ястреб в жертву. Лидия вздрагивает, но делает глубокий вдох и внемлет каждому слову. — Попроси, — цедит сквозь зубы и раскаленным шепотом произносит в самую шею: — Попроси, Лидия. Попроси!
Она чувствует, что он привлекает ее к себе, что его боль становится ее болью, его страхи — ее страхами. Его разум открыт, ее — тоже. Их воспоминания за прошедшие два месяца сливаются, выстраиваются в хронологическом порядке и становятся единым фильмом. Их фильмом об их одиночестве друг без друга.
О черт, кажется, фильм прошибает их насквозь.
— Попроси! — приказывает, чуть отстраняясь (будто через силу) и заглядывая девушке в глаза. Ее волосы уже мокрые от дождя, а взгляд — испуганный, но именно тот, которого он ждет: влюбленный и отчаянный. — Попроси о большем!
— Влюбись в меня. Еще раз. Или всколыхни это чувство в себе. Или позволь мне его всколыхнуть. Только больше не…
Она не договаривает, потому что боль вытекла вместе с дождем и собственными слезами, потому что раскат грома, последующая за этим молния — это озарило и заставило молчать. Это заставило прижаться друг к другу и поцеловать друг друга. Страстно, бешено, с каким-то нечеловеческим страхом потерять, с каким-то ненормальным желанием ощутить каждый отток, ощутить каждое прикосновение, каждое малейшее движение губ друг друга.
Мгновения — это резкие повороты, которых ты не увидел в темноте, и из-за которых тебя вынесло на встречку. Или в кювет — в зависимости от случая. Мгновения решают все, мгновения показывают тебе — и всем остальным — тебя настоящего. Просто всего лишь одна пятисекундная запредельная ситуация — и ты становишься для себя совершенно незнакомым человеком.
Секунды — и ты себя не контролируешь.
Секунды — и ты уже совершенно другой человек.
Секунды — и он прижимает ее к своему джипу, собственным телом вдавливая в машину и вонзаясь пальцами в мокрую кожу под футболкой. Ее мысли, ее воспоминания, ее желания оглушают его. На миг он отстраняется, пытаясь справить с потоком ее чувств, а Лидия в это время целует! Целует, припадая к шее, как вампир. Ему нравятся ее попытки оставить засос — отметку, благодаря которой они смогут убедиться, что все происходящее реально. Ему нравится ее отчаяние, ее скачущие хаотичные мысли и холодные пальчики, цепляющиеся за ворот футболки.
Секунды — и они оба понимают, что их боли нужен отток.
Кажется, мир бесится где-то за пределами их реальности, и все краски — только темные, но это лучше, чем ничего — становятся ярче. Кажется, дождь превращается в настоящий ливень, прошибающий холодом насквозь, и Стайлз знает, как этот холод трансформировать в жар. Ему не нужны слова — его намерения уже звучат в ее голове. Ее руки уже сами цепляются за края его футболки в каком-то отчаянном, полном страхе, движения. Мокрая вещь падает к ногам, а Лидия тут же никнет к этой обнаженной груди, пальцами исследуя неизвестное ранее, но такое желанное сейчас тело.