Lurk

Чужие воспоминания.

Стайлз убирает руку от лица. Он видит окровавленную ладонь. И боль в ногах не от бега, а от синяков, и страшно не из-за угрозы, а из-за… из-за мысли, что ничего не получится.

Парень оглядывает пространство, а потом медленно поднимается. Его сердце возвращается в прежний ритм, его дыхание выравнивается, а сознание медленно возвращается в норму. На мгновение Стайлз ощущает, как картинка начинает блекнуть, но он концентрируется на энергии Айзека — и изображении становится еще более четким.

Стайлз вдруг вспоминает, что порезало ему руку. В его кармане — осколок чего-то острого. Это острое он сжимал, пока загонял в ловушку…

Кого?

Стайлз выходит из-за дерева. Он видит перед собой того, кого никак не ожидает видеть. Это не преследователь. Это спаситель, который бежал на помощь. И Стайлз не знает, почему он видит перед собой именно Скотта.

И почему Скотт смотрит с таким сожалением, словно сделал что-то непоправимое.

— Мне жаль, — говорит он, медленно приближаясь, будто боясь спугнуть. — Мне жаль. Мы ведь можем все исправить, да?

Он аккуратно подходит вперед, и Стайлз понимает, для чего ему осколок. Внезапно он вспоминает, откуда это чувство небезопасности рядом со Скоттом, откуда такое яркое желание смешать свою кровь с его собственной, и почему все должно закончиться именно здесь.

Потому что даже у Скотта есть свои секреты.

И да, знакомство с Кирой — не случайность. Потому что Киру интересовал не Стайлз. Потому что Киру преследовали совершенно другие цели.

Стайлз закрывает глаза. Он понимает, что оказался в капкане, но тягучее, темное и липкие желание вонзить тот самый осколок как можно глубже взрывает сознание. На миг Стилински простреливает острая и болезненная мысль. Даже не мысль, а вопрос — а как это, когда вонзаешь в кого-то острый предмет? Это легко? Или мышцы напряжены? И само проникновение — оно ощущается как, скажем, вибрации? Или ты только видишь то, что делаешь?

Изображение заливается красным.

Стайлз теряет четкость восприятия и не слышит слов Скотта. Он понимает, что его обманули, что за его спиной провернули какой-то фокус.

Стайлз делает глубокий вдох, поднимает голову и видит перед собой учителя история.

— Ты сядешь за парту, Стилински? Ты задерживаешь урок! Если ты плохо себя чувствуешь — тебе лучше…

Он не дослушивает, а разворачивается и чуть ли не выбегает из кабинета. Его кто-то окрикивает — Стайлз не слышит. И не придает значения. Он мчит к кабинету литературы и английского языка, параллельно пытаясь осознать и подобрать слова. Не может, все мысли вышибает напрочь.

— Стайлз! — этот голос отдаленно знакомый, но вот только Стилински не может вспомнить, кому он принадлежит. В его сознании болью шипит только одно имя, и это имя отключает все остальные воспоминание.

В том числе воспоминания о том, что он в школе, и что уже минуты три идет урок. Парень врывается в кабинет, вызывая кататонический шок не только у учеников, но и учителя. В класс влетает еще кто-то. А потом наступает тишина.

Перед классом — не Стайлз, а кто-то, укравший его внешность. Кожа бледная, под глазами — синяки, взгляд такой тяжелый, что создается впечатление, будто на плечи давит свинец. И энергетика. Энергетика слишком ощутимая, слишком яркая, ее почти можно коснуться, стоит лишь протянуть руку. Вокруг парня напряженная, психоделическая атмосфера, которая не позволяет остальным выйти из шока.

Так думает почти весь класс.

Но не Кира, которая знает, что это несопротивление — просто часть неосознаваемого Стайлзом внушения. Его способности вышли на такой уровень, что превзошли возможности самой Киры. Он паршиво выглядит, потому что израсходовал почти весь свой лимит, но даже этого минимума хватает, чтобы держать под контролем весь класс.

А когда-то мир начинал вращаться.

— Ты солгала, — цедит не разжимая зубов, чуть поднимая голову. — Ты солгала, — повторяет, словно силится сказать-то что-то другое, но не может.

А еще ему хочется ощутить страх Киры, увидеть удивление, боль или недоумение. Даже ненависть была бы отлично закуской.

Но Кира держит свои эмоции под жестким контролем и не дает подпитки. Она — в мгновение ока — понимает, что правда вскрылась наружу. И вот из разрезанной вены прошлого выделяют неоспоримые факты. Стайлз узнал ее мотивы, а Кира догадалась об этом. То ли смогла проникнуть за первый барьер, то ли просто сопоставила факты — не важно. Главное, что даже так искусно скрытое ею стало известно.

А как же было приятно таиться! Прятаться в тени, появляясь легким видением и оставляя флер загадочности — вот что было приятно.

— Тебе нужен был не я, а Скотт. Ты хотела бы убить его, но это было через чур даже для тебя, — он подходит ближе, а весь класс действительно замирает, словно им приказано было погрузиться в себя. — Поэтому ты решила обречь его на то, на что он тебя обрек. Одиночество.

Она не двигается. Ее лицо не выражает никаких эмоций, словно Кира не собирается отрицать очевидного, но и признавать тоже не горит желанием. Она холодная эмоционально — ее боль уже утихла. Вот почему месть — блюдо холодное. Только счас Стайлз понял смысл этого выражения.

Потому что надо подавить собственные эмоции, сделать себя непробиваемой, нерушимой личностью. Выстроить вокруг себя стены, которые бы защитили от подобных нападений. Чтобы эмоции не сыграли злую шутку, а угрызения совести не помешали осуществить задуманное.

— Ты лишила его стаи. Ты лишила его преемника. Лишь его… меня. Ты забрала у него все.

Кира медленно поднялась и выше подняла голову. Кажется, она смирилась с тем, что отрицать очевидное бесполезно. И сейчас ей больно, потому что ее использовал человек, которому она почти доверяла.

Что ж, теперь они квиты.

— Какое это теперь имеет значение? — она говорит спокойно, ее чувства снова ускользают под жесткий контроль, и боль разрушается. Стайлз знает, что с ней сотворили нечто ужасное, потому что на него обрушились все ее три барьера. Он понимает ее обиду, ее боль, ведь каким бы сверхъестественным существом она не была, она все равно остается… семнадцатилетней девушкой со своими переживаниями, угрызениями.

Со своей болью.

— Ты сам активно принимал в этом участие, — она вонзает в него аргументы как осколки. Потрясение (теперь эмоции начинают брать верх, а не умозаключения) начинает пробивать брешь в силе, и класс медленно выходит из-под контроля. По крайней мере, все внимание обращено к ним двоим, и взгляды у половины уже не такие стеклянные как раньше. — Ты тоже к этому причастен.

— Ты меня в это втянула.

— Ты не сопротивлялся, — она пожимает плечами, жестокостью кромсая его к ней отношения.

Стайлз понимает, что остался абсолютно один.

— Тогда, — он усмехается и в последний раз… в последний раз привязывается к кому-то. Мать его оставила. Лидия его никогда не принимала. И теперь вот еще Кира. Стайлз как бы немного разочарован. — Тогда не смей ко мне приближаться, — он прищуривается, а потом дополняет свою фразу колкой, но высокоградусной угрозой: — и к оставшимся членам стаи, иначе я твой третий барьер выпотрошу как рыбу.