Мэйделе

– Я предлагаю сделать так, учитывая, что официально ее не ищут, – предложил пожилой мужчина в своей характерной вышитой бисером кипе. 21 – Записываем ее семилетней, оставшейся без родителей, внешне похожа, при этом какую-нибудь инвалидность придумаем. Имя – Ита Кац, например. Это уведет от нее подозрения, потому что, во-первых, она тогда никого интересовать не будет, а во-вторых, просто выпадет из сети поиска по возрасту.

– У тебя проблем не будет? – поинтересовался ребе. – Это же не слишком законно?

21

Головной убор мужчин, носимый постоянно, в иудаизме.

– Понимаешь, ребе, – вздохнул Лев, почесав лоб указательным пальцем. – Ситуация очень непростая, а для прикрытия возможных свидетелей преступлений у того же Зеева есть много возможностей, вот мы их и используем.

– То есть ни слова лжи, – хмыкнул раввин, принимая план действий.

Единственное, что могло бы выдать девочку – ее глаза, но с этим тоже можно было работать. Пока же медики написали что-то не самое приятное в бумагах, из которых следовало, что девочка находится на больничном, чтобы иметь возможность в будущем посещать детский коллектив. А так как по отметкам в документах 22 можно было сделать вывод о вмешательстве полиции, то все были спокойны – им виднее. Различные органы не дергались, документы, касающиеся опеки, были оформлены буквально сразу, отчего ребецин успокоено выдохнула, а девочка жила…

22

В ФРГ на каждого ребенка существуют десятки документов в различных службах. Здесь имеются в виду межведомственные.

Ите, с удовольствием забывшей имя Ингрид, очень нравились праздничные ритуалы, девочка расцветала, она будто действительно стала младше психологически, хотя росла очень хорошо на правильном питании, за чем следили женщины общины под предводительством ребецин. Молитвы дарили спокойствие и ощущение того, что все происходящее – правильно, а тепло женщин общины позволяло забывать все плохое.

– Нужно зажечь свечу, потом закрыть ладонью глаза и проговорить благословение, – учила ее ребецин, улыбаясь. Девочка, вместе со всеми женщинами, зажигала субботние свечи. 23 – Главное, это делать с чистым сердцем, с радостью, понимаешь?

23

Зажигание субботних свечей – привилегия женщин.

– Понимаю, – кивнула Ита, потянувшись к свече, сразу же зажегшейся от щепочки. Проговорив благословение, девочка открыла глаза, заглянув потом в лицо женщины, будто спрашивая: «Я справилась? Я хорошая девочка?»

– Ты умница, мэйделе, – погладила ее в ответ Рахель. Все чаще девочку, выглядевшую таким ребенком, звали просто «девочка», но это безличное именование не обижало, а дарило какое-то внутреннее тепло. И Ита чувствовала себя хорошей, нужной, важной. Каждый день она чувствовала это, все чаще улыбаясь, все реже вскакивая от ночных кошмаров, а община искала ответ на вопрос – кто и зачем убивает еврейских детей.

Пришла весна, а с ней и Пурим, это праздник в память о спасении евреев, проживавших на территории Древней Персии, от истребления Аманом-амаликитянином, как объяснили Ите. Ну, сначала был пост Эстер, когда кушать нельзя, но Иты это правило не касалось, потому что она ребенок. Тем не менее девочка решила провести этот день вместе со всеми, поэтому ее поили бульоном, чтобы она не сделала себе плохо. Иногда Ита упиралась и переубедить ее было совершенно невозможно. А после поста был веселый праздник с карнавалом и чем-то похожим на концерт для детей. Десятки детей собрались, и Ита шагнула к ним. Как ни странно, ее сразу же приняли в свой круг, отчего стало так радостно, так весело, что девочка весь день и не запомнила. В этот день ребе говорил немного иначе и еще была молитва «Мегилат Эстер», показавшаяся Ите очень красивой, но детский праздник, конечно, сделал девочку счастливой. Спустя месяц или около того наступил Песах… 24

24

Пасха в иудаизме.

* * *

В самом конце мая наступил этот день. День Памяти. Ита не знала ничего об этом дне, но женщины общины рассказали девочке, что это память об убитых евреях. Еще его называли Днем Катастрофы. Ребецин усадила большую уже девочку себе на колени и принялась рассказывать о том, как одни люди убивали других людей только за то, что они есть.

Все в этот день были понурыми и очень грустными. А потом, уже после службы, ребе показывал на большом экране кадры из старых фильмов, называвшихся «кинохроника». Младших детей не пускали, потому что там было слишком страшно, но Ита, знавшая все закоулки в синагоге, пробралась и, усевшись почти у самого экрана, принялась смотреть и слушать.

– Концентрационные лагеря, газовые камеры, расстрелы… – на экране были показаны люди – почти скелеты, смотревшие, казалось, с немым вопросом: «За что?».

– Внешне такие же люди, как и мы, они… – взгляд девочки прикипел к одной фотографии, крупно показывавшейся на экране. Там был кто-то очень похожий на герра Вольфа.

– А-а-а-а! – от нестерпимой боли закричала Ита, упав на пол. Девочку били судороги, отчего показ остановили, но Лев, уже знавший, на что так реагирует ребенок, вгляделся в демонстрировавшуюся последней фотографию, на которой был запечатлен эсэсовец с хлыстом, замахивавшийся на кого-то.

В себя Ита пришла уже в кровати. Она прерывисто дышала, с ужасом глядя вокруг. Девочке казалось, что сейчас в комнату войдет герр Вольф и тогда… Но все было спокойно, ее гладила ребецин, уговаривая успокоиться. Иту быстро осмотрел врач, дав какую-то микстуру в стаканчике, отчего глаза начали вскоре закрываться.

Рахель, грустно улыбаясь, гладила испытавшую много страшного в своей жизни девочку. Спокойно спавшую, благодаря лекарству, а идише мэйделе. 25

25

Еврейская девочка (идиш).

Часть 5

Уже понявшие, что именно ищут, очень специальные люди, прибывшие из далекой страны, активизировали поиски, но пока результата не было, а время шло. Пролетело лето, началась осень, и Ита пошла в школу. Ее охраняли, конечно, двое из тех самых людей охраняли девочку по дороге в школу и из школы, но ничего не происходило, как не давали результата и поиски.

Едва удалось что-то нащупать, как девочка пропала. Возвращаясь из школы, Ита бесследно исчезла. Это был обычный пятничный день, синагога готовилась к празднованию субботы, давно уже должна была вернуться девочка, но ее не было. Забеспокоившийся ребе уже поднял трубку, когда в синагогу вошли полицейские. Сердце ребецин, ждавшей девочку, екнуло. Она поднялась навстречу сотрудникам полиции.

– Чем мы можем вам помочь? – поинтересовалась женщина.

– Скажите, Ита Кац вернулась из школы? – поинтересовался старший из полицейских, на что женщина покачала головой.

– Что случилось? – поинтересовалась она.

– Неподалеку от школы обнаружен автомобиль с двумя мертвыми мужчинами, – ответил второй полицейский. – Насколько нам известно, они сопровождали вашу…

– Дочь, – закончила за него ребецин, сердце которой ныла от предчувствия катастрофы. – Я могу их увидеть?

Девочку объявили в розыск немедленно, полиция, подстегнутая чуть ли не из Берлина, 26 принялась рыть землю, но все было без толку – от девочки не осталось ничего, она просто исчезла. Никто ее не видел, никто ничего не слышал. Специальных людей стало значительно больше, а державшаяся за сердце Рахель каждый день боялась услышать, что их мэйделе нашли мертвой.

Зеев доложил о своей находке прямо в Берлин, как и о сделанных выводах, на что там схватились за голову. После той войны на такие вещи реагировали сразу, потому дело взяли на контроль на самом верху, но только спустя почти месяц удалось обнаружить и «школу», и… нацистов, наследников давно запрещенной организации. Комплекс зданий был окружен полицейскими подразделениями, обнаружившими такое, что кровь стыла в жилах, но так и не обнаружившими Иту Кац.

26

Столица Германии в этой реальности – Берлин.