Милорд
Шрифт:
Комната с огромным окном.
Чайка, нарисованная на стене, силуэт птицы без глаз.
Кое-как сколоченная крыша, прикрытая листами жести, сквозь которые упрямо пробивается свет, полный танцующей золотистой пыли.
Опомнившись, Виктор мотнул головой, прогоняя видение, но Мартин успел поймать уходящее воспоминание — что-то вроде поляны, покрытой сиреневыми цветами. Он не успел разглядеть, какими именно, но что-то кольнуло тревогой.
«Это в память о Рише?»
«Это ее могила. Не переживай, еще насмотришься — мы как
«Ты…»
«Она сама себя убила. И не только она».
Знакомая с детства боль сжала виски, словно рывком затянули раскаленную проволоку — Мартин не выдержал, попытался сразу найти нужное воспоминание.
— Да что с тобой делать, Мартин! Не убивал я ее, и если она на себя руки наложила — я не в курсе! Сам прививал мне хороший литературный вкус и любовь к метафорам! — не выдержал он. Ника даже не пошевелилась, но он успел заметить промелькнувшую в ее глазах тревогу.
Боль отступила.
«Если бы ты поменьше показывал мне трупов и поменьше жрал наркотиков — я был бы более восприимчив к метафорам», — проворчал Мартин, отворачиваясь от проема.
Мари все еще лежала в кресле, только разреза на ее шее не было видно. В руках у нее откуда-то взялся черный кружевной веер, которым она закрыла лицо. Его тень дрожала, как крылья мотылька.
— Мотылька летящего на костер, котенок! — обрадованно воскликнула она, заметив его взгляд.
…
Виктор стоял перед забором, словно любуясь им. Нику он держал за руку выше локтя, и Мартин чувствовал, что он слишком сильно сжимает пальцы. Словно она пыталась вырваться.
— Папа, я дома! — крикнул он, постучав в ворота. — Открывай скорее!
Мартин прислушался. С участка не доносилось ни звука — ни собачьего лая, ни привычного шума из свинарника.
— Не слышит, — доверительно сообщил Виктор не то Нике, не то Мартину. — Спит, наверное. Неужели опять пьет? Мы же договаривались, ну как он так… — расстроенно пробормотал он, наклоняясь и шаря рукой в траве у ворот. — Обычно это я заставляю людей так делать, а теперь вот самому приходится… нашел!
Ключи блеснули на солнце. Несколько секунд он возился с замком, а потом распахнул их и, подхватив Нику на руки, переступил порог.
«Виктор, какого черта?..»
Вокруг дома не осталось ничего — сарая, собачьей будки, поленницы, колонки — ничего этого словно никогда и не было. От ворот к дому вела выложенная белоснежным, словно вымытым кирпичом дорожка. Остальной участок был покрыт засохшими листьями.
«Можно?..»
Виктор, пожав плечами, уступил ему. Мартин отпустил Нику, запер двери и опустился на колени, чтобы рассмотреть, чем предпочел заполнить свою память Виктор.
— Это безвременник, — наконец узнал он листья, — луговой шафран. Должен расцвести осенью, верно?
«Да».
— Сиреневые цветы? Почему эти? Почему не фиалки?
Виктор, усмехнувшись, снова занял сознание и поднялся.
— Фиалки слишком нежны, хрупки и непостоянны. А это — сильный цветок.
«И ядовитый», — подсказал Мартин.
— Да, ядовитый.
Виктор
обернулся. Ника стояла, засунув руки в карманы и наблюдала за его диалогом с полным равнодушием.— Пойдем, милая, надо познакомить тебя с моим папой.
Она подошла и протянула ему руку.
— Он будет счастлив. В последнее время только и разговоров было, когда же я найду себе бабу, ну в смысле приведу в дом невесту, — доверительно сообщил он ей и обернулся к дому.
То, что на месте покосившегося домишки с прогнившими стенами, стоял небольшой дом из светлого дерева, с открытой верандой и окнами из темного стекла, Мартин заметил сразу. Впрочем, это его не особенно удивило — если Виктор собирался возвращаться сюда, значит, должен был позаботиться о комфорте. Ведь если для кого-то он и был настоящим божеством, то только для себя самого. И каждый дом, который был частью его души, становился святилищем.
Или капищем.
Единственное, что не вписывалось в идиллическую картину — отец, который раз в неделю допивался до припадков.
«Вик, что здесь было?!»
Виктор молча подошел к дому и постучал по двери.
— Папа, открывай! Я вернулся, ты что, совсем не скучал?!
Ответа не было. Пожав плечами, он открыл вторым ключом кованую ключницу, висевшую у двери, и достал второй комплект ключей. Толкнул дверь и вошел в тихий полумрак.
В доме не пахло жильем. Пахло штукатуркой, металлом, краской, деревом и клеем. Немного, совсем незаметно — кофе и сигаретами.
— Ника, солнышко, сходи вон туда. Если там никого нет — запри дверь и посиди тихонько, хорошо? — попросил он, указывая на дверь, где когда-то была его спальня.
Она кивнула и неуверенно протянула руку к чемодану. Виктор только мотнул головой, не выпуская ручку. Ника неуверенно заглянула в комнату, медленно переступила порог, осторожно, будто боялась на что-то наступить, а потом бесшумно закрыла за собой дверь.
Виктор, удовлетворенно хмыкнув, поставил чемодан, разулся и прошел на кухню.
— Надо же, его здесь нет, — заметил он, оглядывая пустой стол из темного дерева и зачем-то заглядывая в навесные шкафы.
«Ты издеваешься надо мной, здесь никогда никто не жил! — не выдержал Мартин. — Тут все не просто пустое — вся мебель новая и пахнет так, как будто ремонт закончили вчера!»
— Был сильный пожар, пришлось все строить заново. Папа допился. И если бы тот гаденыш, что здесь жил, оставил хоть царапинку на столе или провонял бы мой дом сигаретами и носками — пришлось бы отрезать ему оставшиеся пальцы и заставить их жрать. Я обещал, Мартин. Ты учил меня всегда держать слово.
«Оставшиеся?!»
— Понятия не имею, где он потерял прошлые два. Может провонял носками и сигаретами еще чей-нибудь дом, — серьезно ответил Виктор, кладя ладони на столешницу.
«Где отец, Вик?» — вкрадчиво спросил Мартин, сжимая похолодевшими пальцами косяк.
Вместо ответа Виктор скользнул руками по столу, будто погладив. Нащупал что-то под столешницей, немного повозился с креплениями и положил на стол широкий, потертый кожаный ремень.
Мартин не отрываясь смотрел на пряжку. Потемневшая от времени, с кривым язычком и приметной зазубриной сбоку. Он помнил, как она появилась — от удара об стол. Тогда отец в первый и единственный раз выпорол его.