Милорд

В магазине его сигарет не оказалось. И во втором тоже. Можно было взять любые другие, выкурить пару и отдать пачку Нике, а себе купить подходящие, но сегодня мысли о дыме неправильных сигарет, проваливающемся в легкие, вызывали приступы паники и тошноты. К счастью, вожделенная пачка нашлась в третьем магазине — последняя, с трудом найденная в коробке под прилавком. Виктору хотелось перегнуться, схватить продавщицу за волосы и разбить ее лицом витрину, а потом долго возить ее туда-обратно по месиву из осколков, пакетиков растворимого кофе, конфет и дешевых презервативов. Он видел собственную сардоническую улыбочку в погасшем экране маленького телевизора у холодильника с напитками, и от этого зрелища желание только усиливалось.

— Нашла! — донеслось из-под прилавка, когда он уже протянул руку.

Ника наблюдала, склонив голову к плечу. Ее глаза поблескивали легким любопытством и чем-то похожим на предвкушение.

Виктор опустил руку и полез в карман пиджака за портмоне. Оно обнаружилось не в левом кармане, а в правом. Мир на секунду посерел — Мартин как будто не собирался дожидаться его смерти, он уже забирал его жизнь, постепенно и неотвратимо. Надевал не те рубашки, не те пиджаки, клал портмоне не в тот карман и о чем-то говорил с Никой.

«Ты просил ее нас обоих убить?» — не выдержав, спросил он у лиловой спинки кресла.

«Я выполняю твои условия», — просто ответил Мартин. И замолчал — как будто этого было достаточно в это проклятое, неправильное утро, в котором жизнь принадлежала этому паршивцу в чертовом кресле!

Он несколько секунд тупо разглядывал серебристые банки джин-тоника в холодильнике, убеждая себя, что алкоголь поможет смыть все неудачи и сделать день лучше, еще и Мартина будет не слышно. Но он слишком хорошо помнил вкус — кисло-горькая дрянь, которую пытались спрятать в переизбытке сахара. Лучше купить в нормальном магазине коньяк, но где его сейчас искать?

— … восемнадцать? — вывел его из размышлений раздраженный, явно не в первый раз заданный вопрос.

— Что?..

— Мальчик, тебе есть восемнадцать?

… с первого удара витрина бы не разбилась, но человеческое тело гораздо слабее стекла, поэтому на покрытой разводами мутной поверхности обязательно бы остался кровавый отпечаток. Визг точно заглушил бы хруст ломающегося носа, но как бы славно потом шуршала эта напудренная рожа по своим пакетикам, собирая в мясистые щеки крошево осколков…

Виктор молча показал женщине права.

Сигареты явно долго пролежали в коробке — он чувствовал затхлый привкус пересохшего табака. А может, ему просто казалось, что в это утро ничего не может быть правильно. Он протянул Нике сигарету и встретил удивленный взгляд — ему не нравилось, когда она курила. Каждый раз, когда она оставалась одна и выкуривала полпачки оставленных Лерой сигарилл, которые та разбрасывала по всему дому, Ника потом долго и тщательно чистила зубы и мокрыми руками стряхивала с одежды пропитавший ее дым. Виктор прекрасно знал об этом, но не запрещал. В конце концов, до знакомства с ним она не курила, и эта ее «тайна» была еще одним свидетельством их особенной связи.

Он загадал — если Ника откажется — день точно безнадежно потерян. И виновата в этом будет она. Ника взяла сигарету и поднесла кончик к подставленной им зажигалке. В этот момент Виктор почувствовал такую жгучую благодарность, что с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее. Но ему не хотелось, чтобы она механически следовала его желаниям, а ничего другого добиться, не прикинувшись Мартином, он все равно не смог бы.

Виктор огляделся. Вдалеке блестел темным стеклом футуристический призрак, стеклянный паук, раскинувший сверкающие паутинки отражающихся солнечных лучей.

— Раз уж мы здесь, думаю, стоит зайти в гости, — улыбнулся он, подавая Нике руку. Она положила ладонь на сгиб его локтя, и он едва почувствовал прикосновение.

У дороги он поймал такси — черный седан остановился прямо у тротуара под аккомпанемент возмущенных гудков.

Водитель — смуглый черноволосый молодой человек нагло и развязно улыбнулся, обнажив желтоватые зубы. Виктор безошибочно почувствовал сладковато-терпкий запах табака с гашеной известью и разглядел зеленоватую слюну на нижней губе.

— Театр Современной Драмы, — сказал он, садясь в машину. — Хоть раз хлопнешь дверью по пути — потушу сигарету об твой глаз.

— Э, в салоне не курят, да? — попытался возразить водитель, когда Виктор захлопнул дверь и начал открывать окно.

— Езжай, до театра потерпишь, — мрачно сказал он, раскуривая новую сигарету. День продолжал оправдывать свое начало.

Всю дорогу Виктор мрачно наблюдал, как парень хватается за ручку двери, а потом раздраженно сплевывает в окно, попадая то на дорогу, то на дверь снаружи. Уже через десять минут Виктор был готов все-таки потушить об него сигарету. А потом достать бритву — лезвие в специальном кармашке портмоне, которое он оставил в тайнике за зеркалом в ванной и вчера успел положить на место. Лезвие было коротким, легко пряталось в трех пальцах. Придется несколько раз провести по горлу водителя, и его кровь обязательно заляпает манжеты. Зато, раз он будет сидеть сзади, ему не забрызгает лицо.

Обычно следуя за желаниями, Виктор забывал о том, что не терпит грязи — когда ему требовалось привести домой мокрого пса, убить человека или спрятать что-то в самом неожиданном месте. Так, крупная партия наркотиков три недели спокойно пролежала под тарелкой в пятилитровой кастрюле заплесневевшего супа.

Но сейчас сама мысль о том, чтобы запачкать руки вызывала отвращение.

Машина остановилась у черной плиты, подножье которой махрилось увядшими цветами. Виктор, не глядя, сунул водителю купюру и с наслаждением вдохнул пропитанный запахами бензина и пыли воздух. Обернулся, чтобы поискать глазами кассу и замер.

Плита оказалась памятником. До середины она оставалась черным матовым камнем, похожим на надгробье, а с середины над дорогой наклонялся белоснежный призрак, раскинувший руки. Несколько секунд потребовалось Виктору, чтобы понять, что женщина запечатлена в момент поклона. Он разглядывал мраморные пряди, почти касающиеся цветов и горлышек банок, в которых стояли свечи, кружевной воротник-стойку, складки платья, руки в перчатках и никак не мог заставить себя посмотреть ей в лицо.

Мари улыбалась невидимому залу, победно растянув губы, окровавленное прикосновение которых преследовало Виктора в самых ярких фантазиях и воспоминаниях. Но теперь глаза ее горели торжеством — она победила, сыграла свой спектакль и сейчас, скинув условности всех ролей, которые примеряла, на вечную мраморную секунду стала собой.

Действие 11 Жить вечно

И зло хочет всего лишь осчастливить нас.

Е. Лец

На кирпичной стене было распахнуто бумажное окно в дождливый день. Виктор не сразу понял, что это афиша — мокрое серое стекло, темная деревянная рама и выше, уже на черной бумаге, беспощадно-белые слова: «Дожди. Памяти Марии Б».

Снизу — аккуратные столбики дат спектакля. Сегодня вечером, через пять часов, как раз играл новый состав.