"Молва"

своих солдат, прокладывая себе дорогу из штолен...

Вчера, купив «Одесскую газету», он направился в

парк к развалинам Хаджи-бея. Место для крепости

было выбрано турками удачно — на самой скале,

с которой просматривался весь огромный ковш залива

и открывались далекие морские дали. Здесь, возле

уцелевшей крепостной стены, был наблюдательный пункт

их разведгруппы. Сюда они по очереди наведывались

ежедневно, наблюдая за всем, что происходило внизу,

в порту, у причалов, и на внешнем рейде, за стеной

мола, рассекавшего гавань узкой косой. Позавчера у

причалов ошвартовались два больших транспорта с войска-

72

ми. Вчера еще два. Сгрузившись, войска потянулись

вдоль причалов по Приморской улице в направлении

Слободки и Шкодовой горы. В Усатово, стало быть, и

в Нерубайское, к катакомбам. Еще раньше по

Московской дороге со стороны Николаева в Нерубайское

прибыла колонна танков. После неудачного штурма

подземелий гитлеровцы, видимо, еще больше уверились в

том, что в катакомбах укрылись регулярные части

Красной Армии. Верно говорят: у страха глаза велики.

Крепко сработала «Молва»! В Усатово и Нерубайское

сейчас ни пройти, ни проехать... Войск в степи — тьма.

А уж в самих селах, где находятся главные входы в

катакомбы, — солдат на солдате, пушка на пушке,

пулемет на пулемете. И все эти войска и технику

гитлеровцы сняли с фронта,

У Хаджи-бея Яша проторчал несколько часов. Мимо

проходили полицаи, румыны, немцы, но, скользнув

взглядом по мальчишке, читавшем «Одесскую газету»,

равнодушно следовали дальше.

Клубясь, над гаванью повис туман. Густой, как

смесь ваты с грязью, он приполз откуда-то со стороны

Шкодовой горы, со степи, и, сея холодную изморось,

заволакивал приткнувшиеся к причалу вражеские

корабли, пробирался к молу, о который таранно ударяли

крутые волны.

Глядя на море, Яша вдруг вспомнил, как когда-то,

в раннем детстве, он мечтал стать летчиком. «Придет

время, — думал, — я сяду за штурвал самолета».

Не знал он тогда, что это лишь увлечение, большое,

сильное, но увлечение, а настоящая его любовь —

море. Да и могло ли быть иначе? Он был одесситом, к

тому же сыном моряка. А этим сказано все. Как

истинный одессит, он был убежден, что Черное море — са-

мое-самое синее, ласковое, грозное. Короче — самое,

самое... в мире! Впрочем, разве это не так? Спросите об

этом на Дерибасовской или на бывшей Молдаванке —

где угодно в Одессе спросите у первого встречного, и,

если он натуральный одессит, то, возмущенный вашей

бестактностью, он или ничего не ответит вам, или

вежливо-иронически спросит, в свою очередь: «Или вы не

из Одессы?»

Летчики были далеко и высоко. Их Яша видел

редко. А моряки — наши и не наши, моряки со всего

73

белого света — были в Одессе на каждом шагу. И уж

совсем рядом был отец...

Однажды один знакомый моряк, услышав, что он

мечтает о небе, поднял его на смех.

— Зачем тебе сдалось какое-то небо? — удивился

он. — Представь: шторм, твою шаланду раскололо, как

грецкий орех, ты в воде... Тонешь, но плывешь. Наконец

выбираешься на берег, радуешь своих родственников.

А если тебя что-нибудь расколет там, в небе? Шо?

Парашют? Не говори глупостей. Сильный ветер или, не

дай боже, ураган — и ты в Турции... Шо, радует тебя

такая перспектива?.. Нет, если ты по метрике одессит,

то лучше уж плавай. Ты меня понял, юнга?

«Юнга», конечно, понял, что веселый и удачливый

моряк шутит, говорит не всерьез. Но, как бы там ни

было, он приобрел старую рассохшуюся шаланду,

заштопал дыры, прошпаклевал ее, просмолил хорошенько

и вместе с друзьями отправился в ijiefi на рыбалку.

И море переманило его. На смену одной мечте

пришла другая — стать моряком, штурманом дальнего

плавания. После семилетки выбор профессии был

сделан окончательно: он поступил в мореходное училище.

Всего год он носил форму курсанта. Всего год... Если

бы не война, был бы он сейчас на втором курсе...

— Ты что здесь расселся?

Яша оторвал взгляд от моря, повернулся. Широко

расставив ноги и заложив руки за спину, перед ним

стоял полицай.

— Думаю, — ответил Яша, глядя полицаю в глаза

без боязни. — Смотрю в море и думаю... Время

сейчас, сами знаете, какое: нельзя не думать.

— А ты, видно, заливать мастер! Проваливай, тут

тебе делать нечего.

Полицай был прав: больше у Хаджи-бея делать

было нечего. Внешний рейд пустынен. Следует

уходить.

До позднего вечера он просидел с Алексеем в

мастерской над чайниками и кастрюлями, а ночью

отправился за город, надеясь, что на этот раз ему повезет

больше и он сможет проникнуть в катакомбы. Но

обойти вражеские кордоны ему не удалось. Слишком много

войск было на Московской дороге и в степи вокруг сел.

Пришлось ни с чем возвратиться обратно.

74

СОВЕЩАНИЕ

Совещание работников особого отдела сигуранцы

было секретным. Оберштурмфюрер Шиндлер

присутствовал на нем в качестве гостя. С безразличным

видом, словно все, о чем шла речь, его абсолютно не

интересовало, закинув ногу на ногу, оберштурмфюрер

сидел в стороне от всех у окна в черном кожаном

кресле.

— В данный момент, господа, — начал Ионеску, —