Набат

— Горлышко промочить, — подавал ему Квашнин вровень с краями налитый стаканчик.

— На зубок-то я вам ничего не захватил, не знал, понимаете, — извинялся Егор Иванович.

— Пустое это. И без того премного благодарны... — улыбалась Пелагея.

— Ну-с, со свиданием... И за новорожденного также... Будем здоровы...

— Истинно так, — подхватил Квашнин. — Золотой человек ты, Егор Иванч... Главное, милый, сам будь здоров, а мы — люди таковские. Пей, дорогой...

Егор Иванович осторожно поднес стаканчик к губам и, ловко опрокинув его в рот, выпил одним глотком.

— Ах, дуй те горой! Вот это питок так питок! Ловко действуешь, — восторгался Квашнин. — Колбаски, Егор Иванч... Не обессудь, что малость с душком. Дешевле так, прямо скажу... Или — воблинку вот... — и торопился снова наполнить стаканчик. — Может, щец отведаешь? Хорошие щи, с солонинкой, ей-бо!..

— Нет, мерсю-с, уже кушал... Да-а... Так вы, можно сказать, семейный праздник справляете?

— По силе-возможности, Егор Иванч.

— По малому достатку, но зато ото всей души, господин приказчик, — добавила Пелагея.

Господин приказчик неторопливо пожевывал колбасу, принимал из рук Квашнина уже третий стаканчик и сидел тоже с поблескивающими, захмелевшими глазами.

— Я, конечно, в Калуге, в губернском городе до этого жил. Калуга-то, знаете... Ух, какой город!.. Храм там помогал подновлять. Как художник... И промежду прочим талант имею... Все певички из хора влюблены были, а одна даже травиться хотела... — Фома Кузьмич хочет меня управляющим всем заводом сделать. Дороже всех ценит... Управляющим, слышь?.. Я тогда нешто такой пир закачу, как у вас... — пренебрежительно оттопырил Егор Иванович губу, указав на стол. — Шимпанского целую дюжину... А то — две... Всяких индюшек и шпротов еще... Очень шпроты люблю. И люблю — когда женщины... Вот ты, помоложе, подсядь ко мне, — подмигнул он Пелагее.

Она еще больше зарделась и опустила глаза.

— Подсядь, Полька, подсядь, ничего, — подбадривал ее Семен. — Уважь человеку.

— Я управляющим буду... Это ничего. Это так полагается... Фома Кузьмич говорил, в Москве вон... Знаешь Москву?.. Там, говорит, под малиновый звон сорока сороков охотнорядские купцы чай пьют до полной потери памяти... До памяти, до сознания... Под малиновый, знаешь?.. Меня Фома Кузьмич в конторе учил раз, как колокола там звонят... Монашки к себе зовут, кличут: к нам... к нам... А монахи — от себя это: будем-будем, не забудем, как отзвоним, так придем. Бом! Бом! Видал? То-то... Фома Кузьмич, знаешь...

В зыбке кричал ребенок, крик его заглушался смехом, дребезжанием балалайки. И лишь когда Павлушка-Дрон, словно стараясь перекричать этот шум, стал хрипло закатываться, Семен сказал жене:

— Ты, Польк, того... Допей, без закуски прямо, а потом его покорми... Может, ему исть охота... Эй, ты, Павла... как там тебя?.. — ткнул пальцем в зыбку. — Ты, Полька, его покорми, он от тебя захмелеет, крепчей заснет.

Пелагея послушно налила себе из бутылки остатки и выпила. Хотела подняться, но Егор Иванович не пускал ее.

— Она, мил человек, ребеночка покормить, дите. А потом обратно к тебе подсядет, — объяснил ему Квашнин.

— Замолчать! — вдруг повысил голос и стукнул приказчик кулаком по столу. — Чтоб всем замолчать... Ты — коперщик, а я управляющим буду... В уговоре сказано — беспрекословно чтоб... И хозяину и приказчикам... Угождать чтоб во всем... Я могу тебя, Квашня, в один миг с завода изжить, а ты хозяину долг возврати. Он потребует... А не то — в арестантскую... Хочешь, завтра подстрою, а?.. Хочешь?..

— Да зачем же такое хотеть, Егор Иванч?.. Мы для вас всей душой, — робко увещевал его Квашнин. — Егор Иванч, дорогой...

— Не Егор, а Георгий!.. — снова стукнул Егор... Георгий Иванович кулаком по столу.

— Ага... Я про это и говорю... Как, значит, Гего... Греогий...

Но Егор... Георгий Иванович продолжал свое:

— Хочешь, а?.. Говори!.. В один миг за ворота... Любого могу. И тебя, и тебя, — указал на Ржавцева и на Мыльникова. — Мне только стоит сказать... И скажу... Дерзкие слова, скажу, про хозяина говорят... Забожись, что не так, а Фома Кузьмич все равно мне поверит...

И веселье как ветром сдуло. Может ведь... Правда, может так сделать... Не только нищими снова, даже арестантами станут... И в какую же лихую минуту привел его Семен!..

— Господи... Владыка милостивый... — шептали Дарья и Трофим Ржавцевы.

Пелагея сидела ни жива ни мертва. Гаврюшка перестал терзать балалайку, и подмывало его ударить этой балалайкой по напомаженной приказчичьей голове. А что будет потом?.. Всех погубит: и себя, и Семена с Трофимом. Но и стерпеть не хватало сил.

— Ты чего?.. Почему смотришь так?.. — перехватив его взгляд, приподнялся Егор Иванович. — Беспрекословно чтоб!.. — взвизгнул он и, царапнув рукой по балалаечным струнам, оборвал их.

— Егор Иванч, дорогой, погоди... Постой, милый... — бестолково и беспомощно бормотал Семен, стараясь утихомирить своего почетного гостя, а у того наливались злобой глаза.

— Вон отсюда! — топнул он на Гаврюшку ногой. — Потому — не желаю... А желаю, чтоб вон...

— Гавря, друг... — умоляющими глазами посмотрел на Гаврюшку Квашнин. — Уважь, Гавря, уйди...

— Все уходите, — распоряжался приказчик, властно размахивая рукой. — Не желаю с хамлетами... А тебя, Квашня, завтра с завода долой...

Пелагея уронила голову на стол и завыла. Всхлипывающая Дарья и помрачневший Трофим пятились к двери, опасаясь проронить слово.

— Ушли, Егор Иванч, все ушли... По-твоему сделали, дорогой... Не горячи ты себя, — старался Квашнин придать ласковость своему голосу.

Приказчик удовлетворенно кивнул.

— И всегда чтобы так... — посмотрел на Пелагею, и по его лицу змейкой скользнула улыбка. — Уходи, — приказал Семену. — Я с ней тут... беспрекословно чтоб все... С ней останусь...

— Егор Иванч, милый... Ведь она мне жена... Понимаешь, жена...

— Уходи! — угрожающе повторил приказчик.

— А ежели это... с заводу не станешь гнать? — дрожали и губы и руки у Квашнина. — Ты скажи...

— До трех считать буду... Ра-аз... — протянул приказчик.

Квашнин нерешительно подался к двери.

— Два-а-а...

Квашнин стоял у порога.

— Три!

Егор Иванович осмотрелся. Заплетающимися ногами подошел к двери и накинул крючок.

«Свалится, может... заснет...» — думал Квашнин, сидя за дверью времянки. Гулкими тупыми ударами колотило в висках, к сердцу подкатывала горечь страшной тоски, от которой хотелось взвыть.