Набат

— А зовут — Нечуев Гаврила. Завальщик я.

— Ты? — обратился Дятлов к другому.

— Прохор Тишин, обрубщик...

— Тоже деньги понадобились?

— Тоже, Фома Кузьмич...

Дятлов сверился по спискам: за Нечуевым долг в полтора рубля, за Тишиным — рубль.

— Отработать старое надо, а тогда уже снова вперед просить.

— В деревне, Фома Кузьмич, сестра померла, — уныло проговорил Нечуев. — Думалось, хоть полтинником семейству помочь, а никак не выходит. Никак... — беспомощно развел он руками.

— Померла? — переспросил Дятлов.

— Так точно, Фома Кузьмич... А летось — отец... Бабка тоже... Ну, она свое отжила. А отец в силе был...

— В Карпелях их схоронили?

— В Карпелях, известно.

— Так-так... — побарабанил Дятлов пальцами по столу, осененный внезапно пришедшей мыслью. — А ты, — обратился к Тишину, — кого схоронил?

— Мать. А отец в шахте помер. Завалило его... Дядя Игнат еще... Домой шел отсюда и не дошел... Наши, ракшинские, говорили...

Дятлов подумал немного и сказал:

— Так и быть, по полтиннику еще выдам. И вот что скажу: почитать, ребята, своих родителев надо. Сыновью преданность проявить. А ведь у них, поди, и могилы-то без крестов.

— Бедность наша, Фома Кузьмич... — вздохнул Нечуев.

— Троих, стало быть, схоронил: бабку, отца и сестру? — уточнял Дятлов.

— Троих.

— Ну, пускай души их радуются. Велю, чтобы три креста тебе выдали. А потом из получек по малости будешь рассчитываться.

— Дак... Фома Кузьмич... — оторопел Нечуев.

— И тебе, Тишин, крест. Матери поставишь. Подешевле или подороже возьмете?

— Ненадобно никаких, — испуганно попятился Нечуев.

— И полтинник, значит, не требуется?

Полтинник... Хотя бы полтинник... Позарез нужен был он Гавриле Нечуеву. И неужто самому же отказываться?.. Кресты в добавку к нему... Но ведь за них все расчеты будут потом... Да и о каких дальних сроках загадывать, если неизвестно, сумеешь ли без копейки встретить завтрашний день. А в этом полтиннике — жизнь. Кресты умножат долг, по это потом, потом, а сейчас...

— Ладно, Фома Кузьмич... Только три-то зачем?.. И сестра и отец с бабкой — все они под бок друг дружке положены. Одна могила у них, — по-своему схитрил Нечуев.

— Ой ли?.. — усомнился Дятлов.

— Провалиться на этом месте... — заверял Нечуев, смело надеясь, что выдержит его крепкий пол хозяйского кабинета.

— Ну, пущай будет так. По кресту обоим вам запишу. Из дешевых... Чудно делаю, — крутнул Дятлов головой. — Другой с вас полтинник задатку взял бы, а я от себя отрываю.

Вынул кошелек, достал два полтинника, сунул в протянутые руки.

— С богом. Хорошенько работайте только, ребята, чтобы мне не обижаться на вас.

Вот и нашлось, куда сбыть залежавшиеся кресты.

Сначала рабочие, не подозревая, к чему клонит хозяин, расспрашивая их о семейных покойниках, старались вызвать сочувствие и жалость к себе. Перечисляли стариков и детей, в разное время отнесенных на деревенский погост. А когда узнали, в чем дело, — за головы схватились. Один — пять, другой чуть ли не десяток могил насчитал, и Фома Кузьмич для каждой из них определял по кресту. Потом уже сам одумался — лишку хватил. Если считать даже по самой дешевой цене — и то за год не отработают. И решил уравнять всех.

— По кресту возьмете, а там — видно будет.

Особо строптивым вразумительно намекнул, что не только не даст ни копейки вперед, но немедленно стребует накопившийся долг, а потом, может, и вообще им придется проститься с заводом.

Только с пришлыми из дальних мест не мог сговориться.

— Куда ж нам их, Фома Кузьмич?..

В самом деле — куда? Ведь родные места у этих людей и родительские могилы за сотни верст отсюда. А своим мужикам и парням подсказал, как следовало поступить:

— На базаре с земляком встретишься и попросишь его крест в деревню к тебе отвезти.

В первую же субботу приказчик Егор Иванович Лисогонов стоял со списками и выкликал столпившихся около склада рабочих, а Минаков отпускал кресты.

— Свят, свят, свят... Что это? — шарахались в стороны горожане, глядя, как тянулись по улице люди, согнувшиеся под крестной ношей.

А на следующий день с утра за полцены навязывали рабочие свои кресты горожанам, выходившим после воскресной обедни из кладбищенской церкви. Кое-кому удалось продать, а остальных выручил приказчик из дятловской кладбищенской лавки — скупил кресты по дешевке. Нечуеву только не повезло. Прислонил он крест к дереву, и пока торговался с какой-то старухой, крест — кто его знает как — соскользнул, ударился вершинкой о камень, и она у него откололась.

Старуха сказала, что это Нечуева сам бог наказал, и ушла, а дятловский приказчик не согласился взять искалеченный этот крест.

Плюнул, озлобившись, Нечуев, выпросил у Прохора Тишина несколько медяков и пошел за косушкой, чтобы залить накипевшую на душе горечь.

Заколотил маляр Агутин последний гвоздь, укрепляя над дверью вывеску, спустился с лестницы, полюбовался, прищурив глаз. Броская вывеска получилась: по желтому полю — зеленым; буквы так и лезут в глаза:

Трактир

Лисабон

И только Агутин переступил порог нового заведения, как хозяин вышел к нему навстречу со стаканом водки.

— Спрысни, Матвеич, за предбудущие успехи.

— За полное, Яков Карпыч, благополучие!

— С твоей легкой руки, бог даст, дело пойдет.

— Обязательно!.. С Лисабоном, стало быть, Карпыч.

— Закусывай вот...

Скворчит на сковородке яичница; распластанная на тарелке селедка держит во рту колечко репчатого лука, шибает в нос крепкий запах чесноковой колбасы, и снова перед Агутиным налитый стакан. Хозяин только пригубливает, а Михаил Матвеич старается ото всей души сделать самый наилучший почин.

Столики стоят, стульчики, за широкой стойкой — массивный дубовый буфет, икона Николая-чудотворца в переднем углу, портрет государя-императора на стене, — все как следует. К пиву — подсоленные черные сухарики, вобла, моченый горошек и — по праздничным дням — даже раки будут!

— Ну, милый, есть где будет рабочему человеку душу отвесть.

До этого Шибаков был квасником. Настаивал квасы на меду, на изюме, делал кислые и сладкие, белые и красные, сам кое-как перебиваясь с хлеба на квас, но с пуском дятловского завода поднатужился, чтобы пошире развернуть дело. Пригородная слобода Дубиневка, где он жил, была поблизости от завода. Вот и решил Шибаков к грушевым, медовым, клюквенным и другим квасам прибавить еще пиво и водку. Больше месяца потратил на перестройку своей квасной лавки и, когда дело подходило к концу, заказал маляру Агутину вывеску.