Набат

Кричал, замолкал и снова кричал Павлушка-Дрон, и никто не подходил к нему, не качнул зыбку, не прибаюкал:

Баю-бай, спи, усни, Угомон тебя возьми. Баю, баюшки, баю, Баю деточку мою…

Глава девятая КРЕСТНАЯ НОША

По извилинам скрытой в опоке формы течет знойный металл, и долго еще уже над потускневшей лавой дрожит воздух мелкой и душной рябью.

С пяти часов утра формовщики ряд за рядом начинают заполнять цех заформованными опоками, оставляя между ними узкие тропки, чтобы перед гудком на обед покрыть опокой последнюю форму. После обеда формовщики становятся литейщиками. С ручниками и с ковшами на вилах стоят они, выстроившись в ряд, у вагранки. Над головой гудит вентилятор, нагнетая в вагранку воздух, — бушует в копилке чугун. Вагранщик лепит глиняные пробки и насаживает их на палки для закупорки выпускного очка, щурится, наблюдая через закопченный осколок стекла, как кипит чугун белым ключом, и, когда наступает срок, коротким и острым ломиком пробивает закаменевшую пробку над желобом.

Сначала слабой тоненькой струйкой, шипя, течет по желобу огнецветный чугун, потом прорывается все сильнее и стремительным клокочущим потоком рвется наружу, наполняет один ковш за другим, меча искрами, как бенгальским огнем.

Приноравливаясь попасть в темнеющее отверстие литника, наполняют рабочие расплавленным чугуном пологую земляную чашку, чтобы под верхней половиной опоки равномерно разливался металл, плотно, без раковин заполняя оттиск модели, пока не показывался в выпоре. Жжет землю чугун, гулко ухают опоки; к шву, к соединению обеих половин подносят огонь, и горящий газ с шумом опоясывает всю опоку синим переливчатым кушаком. Колышется, дрожит воздух над ярко светящимися литниками, пока их не присыпят землей, и тогда глаза не так щурятся от жары, от слепящего их огневого металла.

Идет выпуск за выпуском чугуна из вагранки. Ряд за рядом дымятся опоки, в которых тлеет земля, кисловатым, горячим туманом застилая цех.

Чугунные низкорослые ангелы будут охранять вековечный покой именитейших мертвецов — купцов разных гильдий и чиновников разных классов, — всех, чья смерть дала возможность заводчику Фоме Дятлову получить заказ на увековечивание памяти об их долгой или кратковременной жизни.

Не удостоился этого только акцизный чиновник Расстегин, но был сам виноват: не поторопился с заказом и не дождался, когда у Дятлова на заводе начнут отливать монументальные памятники, — подавился рыбьей костью и умер скоропостижной смертью.

В тот день на заводе была первая пробная плавка. Сам литейный мастер Шестов формовал небольшой, без особых узоров крест и сам заливал чугун. Утром Дятлов пришел посмотреть и остался доволен работой. Крест как крест, ни к чему придраться нельзя. Высветлили его наждаком, покрасили светлой голубенькой краской, — закрасовался, заиграл сразу крест.

— И по колеру и по рисунку — для девицы весьма подходит, — сказал мастер Шестов.

— В самый раз для девицы, — согласился Дятлов. — У исправника дочь в чахотке. Не нынче завтра помрет. Может, ей и предназначим его.

Но в тот же день Дятлов узнал о внезапной кончине Расстегина. Вспомнил свою встречу с ним у могилы отца и свое обещание — первый же крест изготовить акцизному. Ведь его тогда словно сам бог подослал! И, хотя с заказом на памятник акцизный сплошал, Дятлов все же считал своим долгом данное ему слово сдержать, чтобы совесть была чиста. Так этот «девичий» крест и водрузили на могилу Расстегина. И — бесплатно.

В первый же месяц в заводскую контору поступило много заказов, и Дятлов видел явный успех своего дела.

Но на втором месяце работы завода произошло непредвиденное: заказы вдруг прекратились. Словно иссякла людская любовь к своим ближним, отошедшим в тот мир, где нет ни печали, ни воздыхания. Выходило так, что из многих тысяч людей, живущих в уезде и в губернии, нашлось лишь около сотни таких, которым дорога была память о родичах, а остальным это все — трын-трава. Голодающим и нищим, конечно, не до крестов, лишь бы день как-нибудь перебиться. Но и люди с достатками, свои же господа горожане не проявляли особого рвения позаботиться о родословных могилах. Будто в их семьях никогда покойников не было.

Почти каждый день разносится над городом унылый перезвон церковных колоколов — кого-нибудь из горожан да хоронят. А сколько их безо всякого звона отправляется на тот свет! Но свежие могилы остаются или вовсе бескрестными, или с торчащими над ними грубо сколоченными деревянными крестами. Будто невдомек никому, что Дятлов завод пустил. Третьего дня хоронили умершую наконец чахоточную дочь исправника, и уж никак не ожидал Фома Кузьмич, что исправник вместо узорчатого, словно бы кружевного чугунного крестика, выкрашенного в голубой девичий цвет, поставит своей дочке неуклюжий дубовый крестище, который под стать только какому-нибудь неотесанному мужику, а вовсе не благородной девице.

Вот уже сколько дней нет новых заказов. И на кладбище, где у самых ворот открыта специальная лавка со всеми образцами заводских изделий, торговля не бойко идет. Это начинало Дятлова беспокоить. Думал, надеялся, что костлявая, безносая и безглазая гостья, которая нет-нет да и забредет к кому-нибудь в дом со своей косой, будет верной помощницей, правой рукой у заводчика, а она свое дело делает, но не хочет быть ни приказчицей, ни компаньонкой Дятлова.

«Черт те что получается... — тревожно раздумывал он. — Денег сколько вперед роздал... крестов наготовил... Что ни день — то полсотня их, а разбирают — пяток... Хуже нет, когда товар зря залеживается... Когда же барыши начнут поступать?..»

Он сидел в своем кабинете, расхлестанном под дуб маляром Агутиным, и просматривал листы с записями выданных рабочим денег. Крестиками помечал фамилии тех, за кем накопилось уже по два рубля. Все больше и больше появлялось этих крестиков, напоминавших Дятлову о кладбищах, и он перечитывал имена должников, как на заупокойной панихиде. Словно окаймленные дерном могилы, зеленым карандашом были обведены имена тех рабочих, долг которых подвигался уже к трем рублям. Щелкал костяшками счет, складывал копейки в рубли, рубли — в десятки, в сотни и задумывался, покусывая выцветший ус.

На заводе начинался обеденный перерыв. В этот час Дятлов принимал просителей, и они не замедлили явиться. Нужды много у каждого.

— К вашей милости, Фома Кузьмич... Попросить хотел... Рублевку, Фома Кузьмич, ежель можно...

— Пьянствовать?

— Какое там!.. И в уме не держу. До того нешто... Обносился, как есть... Хоть лаптишки новые справить да из нательного что-нибудь...

— Чей будешь?

— Карпельский, Фома Кузьмич.

— Как зовут, спрашиваю?.. Оболдуй!..