Надежда
Шрифт:
— Не хочу, — заупрямилась я.
— Почему? — спросил Виктор Иванович строго.
— Музыка здоровская, жалко портить мелодию. А вот первые две строчки стиха мне не нравятся. Я бы лучше сочинила.
Учитель вздрогнул, изменился в лице и подошел к другой девочке. Я поняла, что сказала глупость, и опустила глаза к полу, пытаясь сообразить, чем его рассердила?
После занятия ко мне подошла Лина:
— Ты знаешь — наш руководитель хора сам песни пишет!
— Музыку? — встрепенулась я.
— И музыку, и слова! — восторженно сообщила одноклассница.
Я чуть не разревелась. Зачем
Если мне не нравится что-то, это не значит, что другим оно тоже не должно нравиться? Раз не спрашивали моего мнения, я должна была молчать? А если бы он спросил? Лучше тоже помалкивать? Я не злюсь, когда меня правильно критикуют. Тогда я смогу исправиться. Если бы я потихоньку ему одному сказала про песню, он, наверное, не обиделся бы? Но взрослых никогда не интересует, что про них думают дети.
Как научиться поступать правильно? Недавно одной женщине на улице сказала, что у нее юбка сзади расстегнута, так она меня поблагодарила и даже поцеловала в макушку. А тете из нашего двора я объяснила, что новый сиреневый костюм у нее красивый, но она в нем похожа на бабушку, а в старом голубом с широкой юбкой — была молодой и красивой. Так та рассердилась и ответила, что не моего ума дело взрослых обсуждать, и пообещала пожаловаться отцу. А мне хотелось помочь ей. «Эх, жизня поломатая!» — вспомнила я любимые слова школьного слесаря. Они немного развеселили меня, и я отправилась домой.
УРОКИ
Дед пришел с работы усталый, раздраженный и, взглянув на мои отметки, расшумелся:
— Не понимаю! Как можно по письму иметь тройки?!
Оля заступилась:
— Невзлюбила нашу девочку учительница. Придирается к ней.
У деда не было сил спорить. Он прилег отдохнуть после дежурства. А я взялась за уроки и задумалась над словами Оли: «Мне девять лет, но я понимаю, что она говорит ерунду. Почему же Оля, почти старая, позволяет себе быть глупой? Если бы она знала про мой конфликт с учительницей, тогда ее слова были бы к месту».
И вдруг я сообразила, что раз учительница виновата в плохих отметках, значит, меня никогда всерьез за них не будут ругать. Я не хотела пользоваться своим открытием, стыдно было, и все же постепенно начала относиться к урокам спокойнее, безразличнее. Какая-то легкость появилась, бесшабашность. Тройки и двойки в тетрадях вообще перестали волновать. Дневник больше не жег руки. Кое-как нацарапав письменные задания, я засыпала, а вздремнув пару часиков, отправлялась дышать свежим воздухом.
ВАЛЯ ВОСПИТЫВАЕТ
Сижу в комнате у Вали и разглядываю ее тетради по русскому.
— Не смотри последнюю страницу. Там тройка.
Лицо Вали залила краска смущения.
— Ты так переживаешь из-за тройки в тетради? Не в дневнике же, — небрежно сказала я.
— Все равно стыдно. Сначала привыкнешь к тройкам в тетрадках,
а потом не заметишь, как они в дневнике появятся. Разве ты не боишься приходить домой с плохой отметкой?— Перед папой стыдно. Но глупо все время бояться. У нас некоторые девчонки ревут в классе из-за отметок. Не понимаю их. Не выучила — так сама виновата, а если не получается лучше учиться — тем более нечего переживать. Выше мозгов не прыгнешь.
— Девочки плачут потому, что родителей жалеют. Не хотят волновать тем, что не оправдали их надежд, — вздохнула подруга.
— Знаешь, я сегодня заявила учительнице, что на прошлом занятии она написала «польто», а сегодня «пальто». Она как-то странно на меня посмотрела, но ничего не сказала. Я первый раз такой взгляд видела.
— Какой?
— Не пойму. Вроде выразила удивление, недоумение и сдержанная какая-то стала.
— Опростоволосилась ты с ней. Теперь жди двоек. Твоя, наверное, из таких. Расскажи о ней.
— Она завучка. Полная, черная. Ее все боятся. Очень строгая и злая.
— Что же ты строгой, да еще начальнице замечания делаешь?
— Я думала, что надо всегда говорить правду.
— Чудная ты. Не обижайся. Ты вроде бы на луне жила до школы. Прежде чем говорить, всегда думай.
— Я не собиралась ее обижать, а спросила потому, что хотела точно знать, как это слово пишется.
— И все-таки зря ты обидела учительницу. Может, она вчера была усталая и нечаянно ошиблась, а ты ее перед всем классом выставила неграмотной. К тому же ты сама могла на доске не разглядеть букву.
— Я разглядела, даже на промокашке это слово записала и вопрос поставила, чтобы не забыть спросить!
— Все равно надо быть добрее. У взрослых это называется быть снисходительным. Ну, вроде как понять человека, посочувствовать, поставить себя на его место. Так меня учила мама, когда я ходила в садик.
— Я так делаю с людьми, которых люблю.
— А учительницу ты не любишь?
— Нет, я к ней просто так отношусь.
— Как это?
— Ну, никак.
— Она тебя учит, старается, а ты к ней «никак», без уважения?
— Я не люблю ее.
— А кто тебя любить заставляет? Весь мир нельзя любить. Надо хорошо относиться ко всем.
— Почему она не поняла меня, когда я от страха не смогла читать?
— Она не Бог и не Ленин. Учитель тоже может ошибаться. Тем более что ты невоспитанная.
— Значит воспитанный — нечестный? Я ее должна понять, а она меня нет?
— Уважай ее за то, что она старше, умней, много пережила.
— Ладно, подумаю. Раньше я считала, что взрослые должны понимать и жалеть детей, а оказывается, наоборот. Странно все это. И все-таки учительница не должна быть злюкой! — сопротивлялась я.
— Все должны стараться понимать и жалеть друг друга. А ты все о себе, да о себе. Это эгоизм называется. Папа говорил, что наша Юля такая, потому что мы ее забаловали.
— Но ведь Юле всего два года? Когда же она успела сделаться плохой?
— Плохими становятся быстро, хорошими — долго.
— А я плохая?
— Нет, ты хорошая, только «не от мира сего». Ты как будто на хуторе жила, вдали от людей. Я сначала тоже думала, что ты немного «с приветом», а потом поняла, что тебя так воспитали.