Надежда

Лена слушала, насупившись, даже как-то устало-презрительно, но прервать уже не пыталась.

— Иногда мне надоедает уверять себя, в том, что счастлива, и опять начинаю скулить. Потом снова ищу способы примирения с действительностью, жадно коплю хорошие впечатления. Характер или помогает, или мешает в жизни. У меня он пока слабый. Бороться я не умею, но стараюсь делать только хорошее, доброе, чтобы у меня не было врагов, чтобы уважали.

Мне думается: я часто была не права, жестко осуждая взрослых. Понимаешь, Лена, хорошее отношение воспитателей надо заслужить. Чтобы любили, надо самой какие-то усилия приложить, Знаешь, когда моя бабушка тяжело заболела, я как-то очень остро почувствовала, что жизнь у меня одна и надо успеть много сделать. Жалость к бабушке вытеснила злость и обиду на весь мир, породила сочувствие и прощение.

Теперь я пытаюсь с юмором относиться к своим проблемам. Плохо получается. Но как-то посмотрела на себя со стороны, посмеялась над собой и вдруг почувствовала, будто исцелилась! Не надолго, конечно. Но как здорово мне было в тот момент! Понимаешь, мое будущее в моей голове. Ну и в руках, конечно, — уверенно подвела я итог своих рассуждений.

— Ты думаешь, что у меня глухая и слепая, сухая, одичавшая душа, что я злая? Пойми: иногда одна неприятность может перечеркнуть все хорошее, что было до того. Губы детдомовцев часто шепчут «убью», «ненавижу» не на кого-то конкретно, а вообще, на гадкую жизнь. Когда меня обидят, я, в основном, не плачу, только думаю, думаю... Иногда с кулаками готова броситься на обидчика. Трудно все время быть взнузданной, с натянутыми вожжами. Мне воспитательница как-то сказала: «Наплачешься еще! По тебе тюрьма скучает!» Почему у нас часто наказания страшнее проступка?

— Наверное, потому, что некоторые воспитатели не умеют быть снисходительными. А может, работа им не по душе, — предположила я.

На миг глаза Лены вспыхнули злобой. Она беспощадным голосом заявила:

— Наплевать мне на воспитательницу. Я все равно докажу, что она не права. Не стану плясать под чужую дудку. Спокон века не кланялась никому! В институт поступлю. Пусть воспитательнице стыдно будет! Тяжел детдомовский хомут. Хочется, чтобы хотя бы со слезами, с болью, с нервами, но любили, чтобы не мучила сердце злая тоска. И врем мы в основном от стыда, страха и неуверенности. У меня даже на бесшабашность накладываются страх и злость. Я завидую безоблачной жизни домашних, их способности бездумно радоваться. Где мое загадочное, неуловимое счастье, о котором я думаю в неизбежные минуты одиночества? Прячется, увертывается! На что должна опираться моя очаровательная мечта или хрустально хрупкая надежда?

От слез глаза Лены будто туманом подернулись. Я осязаю ее боль. Мне так знакомо это чувство! Но я уверенно отвечаю:

— Опирайся на свою волю, на веру в мечту. Нам нельзя быть слабыми. Не на кого надеяться. Еще пойми: не всякому домашнему можно завидовать. Недавно ездили всей семьей в город. В поезде я читала журнал, который кто-то оставил на столике. Мужчина писал: «Во время войны меня взяли на воспитание две соседки. Мы голодали. Помню, как у меня в горле застревал кусок, который они отрывали от себя. Я мечтал попасть в детдом, только бы не видеть их страданий. Потом меня разыскали родители. А теперь, когда я стал журналистом, они смотрят на меня, как на человека, который обязан им по гроб жизни. Я все время им что-то должен. Устал от их претензий. У меня хорошая семья. В ней мне никогда не говорят: «ты обязан». Я все делаю от души, с добрым сердцем. И только постоянное недовольство соседок портит мне жизнь. Я, конечно, выполняю их требования, но не с радостью».

Сначала я вспыхнула: «Неблагодарный!» Потом еще раз прочитала статью, поставила себя на место молодого человека и посочувствовала ему. Два года заботы — и десятилетия упреков? Не доброта это, если с выгодой... Истинно хороший человек делает добро тайно, не выпячиваясь.

Я замолчала, раздумывая, посвящать Лену или нет в проблемы своей семьи. Решила, что ей будет полезен мой грустный жизненный опыт:

— Рассказала тебе про это еще и потому, что прошлое воскресенье вспомнила. Начался день здорово! Погода — прелесть! Завтракаем. Вместе работаем в огороде. Мы с Колей устраиваем соревнования. Играя, легче работать. Обедаем. Балуемся с братом. Смеемся! И вдруг отец бросает «фразочку». Ни с того, ни с сего окрысился на меня. Дело ясное: радость меркнет. На меня находит лихорадочно взвинченное, возбужденное состояние. И я дорогой солнечного лучика устремляюсь в небесную высь, в царство белых облаков, где одиночество теперешней жизни заполняю хорошими моментами из прошлого.

Одиночество как осенняя изморозь — душа стынет. Я редко показываю отцу свои слезы. Убегаю. Горький ручей моих обид не растопит его сурового сердца. От его глухой враждебности тоска сжимает горло. Она, как тень, всегда со мной. Одним холодным взглядом отец опрокидывает мои мечты и мою радость в бездну. Он всегда исподтишка выискивает предлоги и поводы осмеять меня, допекает намеками на иждивенчество. А я прямодушная и легковерная, со своей неистребимой потребностью верить и любить, вновь и вновь попадаюсь ему на удочку. Потом использую единственный способ спасения, — побыстрее улепетываю от него и в одиночку усмиряю свой невоздержанный характер. Знаю за собой: могу ответить очень даже непочтительно. Я всегда склонна преувеличивать внешнюю, привычную благожелательность людей. Хочется верить в настоящую глубину их чувств.

Лена понимающе кивала головой.

— Наверное, я преувеличиваю и глубину пропасти между мной и семьей. Может, напрасно артачусь, дуюсь, переживаю? Но, когда отец дома, веселость мгновенно покидает меня и не хватает сил чувствовать себя счастливой. В школе я долготерпением не отличаюсь: дома его растрачиваю. В семье мало тепла и сочувствия, но и на стороне я не ищу их: стыжусь своего положения иждивенки.

Я уже понимаю, что взрослые тоже не всегда могут управлять своими чувствами. Знаю, что я как заноза в пальце или песок в глазах отца. И все-таки обидно. Я же ни в чем не виновата! Чем внимательнее я приглядываюсь, тем больше запутываюсь в своих понятиях о людях.

— Может, ты не понимаешь его юмора? — попыталась успокоить меня Лена.

Теперь она говорила другим голосом: мягким, душевным, сочувствующим.

— Я различаю, когда он шутит, а когда ехидничает. Однажды дядя Петя похвалил мои пальцы. Сказал: «Музыкальные!» А отец проехался: «Воровские. По карманам удобно лазить!» Я же поняла, что шутит, и мы вместе посмеялись. Отец знает, что после окончания школы я дома не останусь, поэтому сейчас не упускает момента меня унизить, оскорбить. А мне надоело быть его мишенью. Конечно, я всегда буду помнить, что многим ему обязана, буду всегда помогать. Я сумею разделить свой, пусть даже очень скромный кусок. Но буду ли я испытывать радость, отдавая долг? Хотелось бы.

Я замолчала. Последнее время все чаще задумываюсь о взаимоотношениях в семье. Как найти общие точки соприкосновения наших душ? Ведь каждая клеточка моего существа переполнена ожиданием любви. А ничего нет! Я не вижу шагов навстречу.

— Помню, — снова заговорила я вслух, — вышила крестиком матери на день рождения наволочку и на кровать ей положила. Она обиделась, что в руки не дала. А как я могу через себя переступить? Она же сама так не делает: не поздравляет, не радует, не хвалит, только усмиряет жестким взглядом. У нее никогда не бывает желания прижать и поцеловать меня. Как-то невольно, машинально протянула ко мне руки и тут же резко отдернула, будто испугалась чего-то или ей противно стало... Со мной она придирчивая, сухая, непреклонная. Только ревностно следит, чтобы нигде не задерживалась, ни с кем не разговаривала. Я гуляю только тогда, когда ее нет дома. Когда она веселая, у меня копошится в мозгу слабая надежда услышать доброе слово, но опять получаю только приказания или упреки. Да еще наворотит горы домыслов... В таких случаях я молча иронизирую: «Маразм крепчал». Шутка у нас в классе есть такая.

— С отцом тебе еще сложнее ладить? — спросила Лена, вяло откусывая травинку.

— Трудно сказать, с кем мне сложнее. Отец разумно поступает, каждодневно не участвуя в моем воспитании. Наверное, понимает, что мне трудно общаться с ним, тем более слушаться, зная о его «грешках». Может, боится, что я не выдержу и выскажусь. А это обострит обстановку в семье. А кому от этого будет лучше? Никому. Вот поэтому все назидания и упреки я получаю от матери.

Отец не человек — ледяная глыба, молчаливый монумент, покрытый изморозью. Меня мучает ежеминутное ожидание язвительных укоров и насмешек. Не выношу его ехидный вкрадчивый голос. У него даже сапоги поскрипывают вкрадчиво! Смешно, да?! Часто после «общения» с ним во рту появляется тошнотворный вкус. Своим безразличием он с первого дня воздвиг между нами непроницаемую стену. Для него неважно, куда смотреть, главное — сквозь меня. Не люблю его скользящие вбок, вечно что-то скрывающие глаза. На безразличие трудно отвечать любовью.

Лена согнала с моей щеки овода и попросила продолжать.

— Я очень стараюсь быть хорошей, буквально наизнанку выворачиваюсь, чтобы он полюбил меня или хотя бы терпимее относился, а он не замечает или не хочет замечать, и я опять выставляю шипы недоступности. Маленькой я очень робела перед ним, неосознанно стеснялась, смущалась, избегала. При всяком удобном случае непременно уходила. Мне казалось, что и мать на все смотрит его глазами, потому что боится. Моя застенчивость не от природы, а от сложного детства, которое заставляет меня уединяться, уходить вглубь себя, быть задумчивее, вдумчивее одногодков, чувствовать себя более взрослой. Я думаю, что родилась оптимистом, но жизненные обстоятельства заставляют меня превращаться в пессимиста.