Надежда

Но не скрыться от пронизывающих, проникающих в самую глубину души сквозняков людского притворства. Нелюбовь хуже всякой боли. Всесокрушающая обида на неудачно начатую жизнь мучит, мешает жить нормально. И тогда уже не до завиральных сказок. Гаснет вера в добро. Стихает задор, желание попытать счастья...

Неожиданная задумчивая пауза. Лена печально смотрит в небо на облака и характеризует их как заплесневелые. Я мысленно не соглашаюсь, но молчу. Подруга продолжает исповедоваться:

— Сначала мне казалось, что самое трудное — первый раз познать и пережить несправедливость, думалось, это смерти подобно. Эх, это наше детское, взыскательное чувство справедливости! До чего же оно упрямое! Жизнь с ним представляется большим долгим кошмаром. Кажется, что недозревшая душа остановилась в росте, усохла и больше никогда не расцветет...

И вдруг неожиданный сочувствующий взгляд, чье-то, пусть даже не произвольное, доброе слово, — и как рукой снимает бессилие ослабленного духа. Начинаешь явственно понимать убожество теперешнего положения, отчетливо представляешь последствия, стремишься к друзьям. Опять начинают возрождаться и теплиться мечты, возникает состояние радужного забытья. Отдаешься во власть мимолетной радости. И тогда мнится, что снизошло на меня неизъяснимое блаженство. Осознаешь, что отсутствие плохого уже означает хорошее...

Опять неопределенная пауза. Наверное, Лена собирается с мыслями. Я не решаюсь нарушить молчание.

— Не выношу, когда меня выставляют глупой или вообще предполагают во мне полную идиотку. Нас здесь всех считают чуток с приветом, с придурью, — вздохнула Лена. — Говорят, наследственность подкачала. Их бы деток сюда, на прозябание, а нас в семьи — наверстывать упущенное. Мы не виноваты в непоправимом несчастье нашего рождения, достоверно и неотвратимо ведущем нас в пучину горестей. Иногда мне кажется, я предпочла бы этой жизни жгучий мрак небытия... Пока передышка, отсрочка... Воспаленное сознание науськивает. Потом пружина лопается... Ретируюсь. Слава богу, ничего не случилось. Ох, эти мерзкие ночи!.. Хочется думать о хорошем, а память вышивает иные узоры, грубые.

Я постоянно вижу торжество зла и глупости. Моя беда всегда ходит за мной по пятам. Одни ребята у нас становятся людьми, другие, наверное, те, которые слабые, перестают быть ими... Жизнь давит их как клопов. Сами выдерживают только те, у кого стержень внутри крепкий, а остальным обязательно нужен хороший взрослый, чтобы повел за собой, как теленка на поводке. Ищи-свищи таких как ветра в поле. Хороших людей раз-два и обчелся.

Мне показалось, что Лена перебарщивает, перегибает палку, и я остановила ее рассуждения:

— Мне тоже врастание в новую семью далось нелегко. Мучает скверная тайна, темные обстоятельства, сопровождающие мое появление на свет, годами нянчу сентиментальные переживания. Из-за переизбытка печальных чувств и горьких страданий происходит путаница умозаключений, подмена понятий. Так говорит Александра Андреевна.

Что важно для меня, а что нет? Будущее — мысленный призрак. Мне не дадут самой выбирать его, самой решать свою судьбу. В пищевой отправят. В жизни не все выходит, как хочется. Но я все равно рано или поздно стану самостоятельной и тогда смогу проявить твердость характера и выйду на свою дорогу. Чем ярче мои мечты, тем смелее воображение и больше желания их добиться. А пока я живу с родителями и не имею права противоречить им. Приходится смиряться, покоряться неизбежному. Конечно, я потихоньку, намеками пытаюсь втолковать матери свои желания, но отец... А ты, если будешь хорошо учиться, сама сможешь выбирать свой путь, не соглашайся на училище, — тихо отозвалась я.

— Я не предполагала у тебя таких проблем, — выдохнула Лена, как-то совсем по-детски поежилась, потом расправила напряженный лоб и продолжила свой монолог с закрытыми глазами.

Я поняла, сейчас ее занимают другие, «не конкретные» мысли.

— Странно, но чрезмерность отчаяния иногда спасает меня. Можно сказать, что сознание, будто отключает мозги для грустных тем, вроде как приводит к временному отупению, забвению гадкого и позволяет отдохнуть. Мне иногда кажется, что организм так устроен, что до поры до времени стремится отвлечь, уберечь нас от тяжких, назойливых воспоминаний. Но глухая безнадежность, одиночество, безрадостная жизнь все равно выковыривают их из души, и, складываясь, они опять начинают душить. Приступы отчаяния длятся невыносимо долго. Незавидная участь у детдомовцев. У нас ситуации часто бывают гибельными, трудно не обозлиться, не сбиться с пути. Домашним чужды наши мысли, наша скорбь. Но это не про тебя. Ты в состоянии нас понять.

Я утвердительно кивнула.

— Не могу выносить, когда унижают, бьют маленьких, беззащитных... Убить готова, — спичкой вспыхнула Лена. — Может, во мне давно перегорели многие добрые чувства. О счастливом будущем я даже думать не отваживаюсь. У тебя нет подтверждений или четких опровержений, что я заблуждаюсь. Для того чтобы понять меня, надо прожить мою жизнь. Спасает только чтение. Увлекает упоительное чувство прекрасных иллюзий. Обожаю серьезных пыльных классиков. Там нахожу слова такой проникновенной силы! Они скрашивают мое убогое существование. Упиваюсь книгами, с ума по ним схожу. Только в них — утешение, воздух, восторг, игра воображения! Прелестные грезы, лабиринты ярких мечтаний! Познавая новое, я испытываю загадочное неведомое удовольствие, наслаждение. Радио люблю слушать хоть целый день. Оно создает эффект присутствия живой умной души, — неожиданно восторженно заговорила Лена.

Она приподнялась с колен. Глаза ее засветились.

— Если все время слушать радио, когда же думать? — шутливо отозвалась я.

Мне показалось, что костер темных эмоций подруги почти угас и что она не станет дальше развивать печальную тему. Но Лена, сдвинув полукружья тонких черных бровей, говорила еще долго, сбивчиво, несвязно, с обидой, обреченно. Лицо ее быстро менялось, потому что по нему чередой перекатывались различные, непроизвольные печальные выражения. Я молчала, чтобы не потревожить рассказчицу и думала о том, что хоть в одном Лене повезло: она имеет массу свободного времени для чтения, — и еще о том, что мне всегда интересны и понятны люди умные и несчастные.

— ...Чего хочется от воспитательницы? Чтобы немного похвалила, чуть-чуть пожалела... Разве это много... Разве это пустяк... А они только шпигуют. Я им той же монетой отвечаю, — опять слышу я голос Лены.

Сделав над собой неимоверное усилие, я попыталась возразить:

— Может, сгущаешь краски? Ты смотришь на мир через призму своих бед, поэтому видишь его черно-белым. Я тоже этим страдаю, но учусь различать и другие краски жизни. Знаешь, даже гениальные люди не всегда говорят умные речи и не каждый день совершают добрые дела. У них уйма своих проблем и забот, что не мешает им иметь тонкую глубокую душу. По всей вероятности воспитатели предпочитают послушных детей, а ты то «атомный взрыв», то «мина замедленного действия», вот тебе и достается на орехи больше других.

Твои воспитатели и мои родители, много для нас делают. Нам только любви не хватает. Без нее как без солнца жизнь тусклая, пустая, никчемная. Только ведь любовь — не платье: не купишь, не продашь, взаймы не возьмешь. Бабушка говорила, что заклятый враг взрослой души — износ чувств. Многие люди устают от забот, у них не хватает сил быть добрыми ко всем. «Гады, конечно, никогда не переводились, но, может, ты все-таки преувеличиваешь? Твое озлобленное сердце просто не замечает хорошего», — осторожно предположила я. — Я тоже часто бываю обруганная, запуганная, одинокая, но если быть честной до конца, уже понимаю, что часто даже самые простые слова отца мне кажутся оскорбляющими, унижающими мой независимый непокорный нрав. Мои страдания усугубляются тем, что нельзя обнаруживать своих чувств. Я уже пытаюсь приучать себя к мысли, что не стоит свои проблемы разглядывать через увеличительное стекло своей излишней чувствительности, что пора избавляться от детских идеалистических иллюзий. Конечно, пока плохо получается.

Ты тоже не откладывай жизнь на потом, не отвлекайся, учись всему, что может предоставить детдом. И все будет чин чином. Недаром же народная мудрость утверждает: «Сделай, чтобы понять». Не все из книжек можно получить. Я не чураюсь любых взрослых дел еще из самолюбия. Стараюсь доказать, что мы, девчонки, ни в чем не уступаем мальчишкам.

Я остановилась, пытаясь подобрать для своих рассуждений более мягкие слова:

— Ты знаешь, я против наказаний и до сих пор ненавижу тех, кто меня избивал. Но один взрослый недавно рассказал мне странную историю из своего детдомовского детства: «...как отхлестал его на рынке воспитатель, поймав на воровстве, как бил в ярости, со слезами бессилия и обиды, что весь труд пошел насмарку, что словами не смог научить. И только тогда, тринадцатилетним мальчиком, он впервые задумался о своем поведении, о заботливом, добром воспитателе. Он благодарен ему, считает, что этот жуткий случай вернул его к нормальной жизни, человеком сделал.