Надежда

«Конец мечтам? Разве нельзя совмещать любовь и учебу? Жених не хочет, чтобы она училась в институте? Тогда он плохой человек!» — возмутилась я и направилась к своему дому.

КЛЯТВА

Выполнила все запланированные на сегодня дела и отпросилась у бабушки погулять. Примчалась к детдому.

— Тебе Лену из седьмого класса? — спросил меня какой-то мальчик.

— Да.

— Сейчас позову.

На крыльцо вышла Лена. На лице, как всегда, ноль эмоций.

— Куда пойдем? — поинтересовалась я.

— Праздный вопрос. Знаешь ведь, что дальше парка не положено. Это ты шляешься, когда вздумается и куда хочешь, — взбрыкнула Лена с горестным ожесточением, уставившись на меня свирепыми, острыми как ножи, глазами.

— Мне тоже не разрешают подолгу засиживаться в гостях даже по делу. Но сегодня у меня и правда уйма времени. Покатаемся на качелях? — брякнула я наобум, лишь бы сгладить неловкость.

— Давай. С чего это ты сегодня такая веселая?

— Чего горевать? Сдала все экзамены на отлично! Знаешь: мы фотографировались с учителями, вспоминали школьные годы, первую учительницу, — затарахтела я привычной скороговоркой.

Лена заговорила, глядя в пространство:

— Мне не очень везет с учителями и воспитателями. Знаешь: я всегда чувствую бессознательную потребность в доброте, мне хочется, чтобы детям говорили «милая», «дорогая», а иногда даже «мое очарование», чтобы день в детдоме начинался с приветствия: «доброе утро», а не «подъем!» — и тогда у всех сразу появлялось бы хорошее настроение. Разве после таких слов дети могли бы грубить? Хочется, чтобы не подавляли, не принижали, не игнорировали, чтобы уважали, как с равными обращались. Бережно относились к чувствам детей. Не нужно быть пророком, чтоб понимать такое... Но это дилетантские глупости, зыбкий мираж мечтаний, который безрассудно царствует в наших головах. Детские наивные зори, причуды!

Ведь согласись, изначально тяжкая, нескладная жизнь у детдомовцев, одиноких, ничейных, зажатых, без веры в красивую мечту. Робкая надежда на счастье, конечно, теплится у каждого. Украдкой мечтаем, даже своему сердцу не доверяем. Неистребимо желание быть любимыми... Детство отзвенело, но не ушли из души детские желания. Видно, не только мечты — и жизнь теряется в вираже вселенной. Пронесла я через все детство тоску многострадальную.

Лена понизила голос и задумчиво, будто не для меня продолжила:

— Мне кажется, что самое большое счастье для ребенка, когда за столом собирается большая дружная семья и все улыбаются. Наверное, каждому ребенку хочется, чтобы его прижала к себе мать и сказала теплые слова, пожалела. Или хотя бы другой какой-то очень добрый человек, пусть даже не обнимет, а просто увлечет каким-либо хорошим, интересным делом, а потом похвалит. Ну, совсем чуть-чуть... Всем нам грезится счастье, всем хочется покоя. А получаем в основном всплески сожалений, потому что изгои. Мы не можем позволить себе быть пре-тен-ци-озными, но нам тоже много надо от жизни...

А тут глазом не успеешь моргнуть, как услышишь: «Не канючь замухрышка, не гундось! Не бухти! Заткнись! Чего тебе не хватает? Осталось только конфеты в ж...

запихивать! Дармоедка! Оставь свои убогие претензии. Вот получишь у меня, быстро шелковой сделаю! Кормишь, холишь тут вас...» Ранят, задевают за душу такие слова. После них никого к себе не подпускаю. Видишь, как о нас пекутся? Ничего не скажешь! Нежные, остроумные речи, достойные доброго порядочного человека! В них звучит предвзятость, заносчивость, да еще с такой гадкой интонацией! От таких слов не поют в душе колокола.

Детство должно быть счастливым, а основной метод воспитания нашего детдома — насилие и унижение. А какой результат? Мой Саша восьмилетним попал к нам, так его в первый же день избили пацаны за то, что он был чистеньким маменькиным сыночком. Жестоко лупили, «в темную», под одеялом. Он сначала воспротивился, полагая, что воспитатели помогут, заступятся. Для того ведь приставлены... Я бы предпочла дальше не распространяться. Нет надобности... Чудовищные трудности перенес Саша, не превратился в волчонка только потому, что спасался и теперь еще спасается воспоминаниями из раннего домашнего детства. Кстати сказать, мне кажется, люди всегда знают, когда поступают плохо, если им, конечно, не задурили голову.

Лена пошла медленнее. Я тоже придержала шаг. Голос подруги окреп, в нем появились нотки раздражения:

— Совершенно очевидно, поскольку я не могу смиряться, то тоже не остаюсь в долгу. Легко поднять злую бурю в неискушенном сердце. Куда ни плюнь — везде сволочи! Всюду злость зависть злословие. Не докричишься до их душ. Сами по себе мы никому не нужны. Они уподобляют нас зверькам. Взрослея, я все меньше верю людям, даже друзьям. Мне всегда не достает приятных, небезразличных человеческих лиц. Глядишь на пустые, беспощадно белые стены и сатанеешь, невмочь становится... Опостылело все!

Лена нервно заерзала и, оглядевшись по сторонам, зашептала:

— Наша воспитательница — жутко неприятная особа, точнее сказать, омерзительная старуха, гнусная тварь, к тому же обидчивая и злопамятная, как многие не очень умные люди. Не человек, скользкий обмылок. Крепости ее нервов камень может позавидовать. Доведет нас до истерики и сидит себе, пишет спокойненько. А я дрожь полдня унять не могу. Вечно она зудит, зудит. Сыта по горло ее «заботой»! Не люблю ее повелительный, распорядительский, уверенный голос. После разговоров с ней вокруг меня бешено носится распаленная ненавистью черная тоска. Я застреваю в ней как в болоте. Она засасывает меня!

Лена бросилась в траву. Я присела рядом.

— Здесь с непонятной быстротой осознаешь безнадежность, необходимость. Неукротимое сердце сотрясают страдания, сердце гложет неутолимая обида. Выплачу бездонное море слез, — не помогает. До чего же тогда бывает отвратно на душе! Кажется, что наступает всем концам конец. Ожесточаюсь, злюсь на всех без разбору, появляется непреодолимое желание сделать кому-нибудь неописуемо каверзную гадость или самой сгинуть. Мной овладевает приступ негодования, сгоряча я перехожу все границы дозволенного, сужу о людях категорично, с беспощадной жестокостью, позволяю дерзкие мальчишеские выходки, пытаюсь учинить какой-нибудь сумасбродный поступок. Я так протестую. Когда я разгорячусь, мое воображение не знает тормозов, я не контролирую себя. Много нервов успела попортить учителям. Может, у меня в крови неприязнь к дисциплине?

Голос Лены звучал возбужденно и резко. У меня мурашки заскользили по спине.

— ...Потом наступает череда унылых дней, приходит период душевного упадка, давит тупая боль смирившегося отчаяния. Я ощущаю пустоту в сердце, безразличие ко всему, забрасываю учебу, сникаю. Хотя внешне я послушная, смирная, вернее смиренная. Опять затягивает трясина скуки, зыбучие пески слезной тоски, бездна неуверенности — изнанки жестокой печали. Леденит угрюмое оцепенение.

Нет сил вытащить себя из этого жуткого состояния. Я замыкаюсь в своей душевной непримиримости, предпочитаю полное одиночество присутствию чванливых, назойливых и равнодушных людей с их неискренним, нескромным любопытством, душевной скаредностью, оскорбительной снисходительной жалостью, стегающей хуже кнута, усмиряющей страх, но вызывающей отвращение к жизни.