Натуральный обмен

– Нюся, веди себя прилично перед гостем, - нравоучительно сказала Дара.

Девочка обиженно засопела и выпустила мою руку, и, хотя безропотно послушалась мать, всем своим видом выражала протест. Я тайком подмигнул ей, и тут же получил ответную улыбку. Дети не думают о рабах и "благородных", и после хмурого и настороженного взгляда отца семейства, эта улыбка для меня была как оазис в пустыне.

Когда Дара накрыла на стол и тоже села, ее муж все же решил представиться.

– Меня зовут Харес, - сказал он, глядя на меня из-под густых бровей.
– И я твой должник за спасение моей дочери, - то, что мысль о долге не приносит ему радости, можно было не уточнять.

– Мы искали ее всей деревней, но так и не нашли. Уже отчаялись, а тут ты...

Я смутился от его слов, вспомнил, как сидел и решал, помочь или уйти, спасая собственную шкуру, и мне стало стыдно.

– Не нужно меня благодарить, - попросил я.
– Я сделал то, что должен был.

Харес снова хмыкнул, но ничего в ответ не сказал, и принялся за похлебку.

***

Во время завтрака я молчал и думал о своем. Мыслей вообще было много, а вопросов еще больше: где теперь Рейнел и остатки отряда, как мне их найти, знает ли уже император Георг о выходке своего сына, поддерживает ли его? Вопросы множились, как грибы после дождя, а ответов не было ни на один из них, давно уже я не пребывал в таком информационном вакууме, как сейчас. Мне просто необходима была информация!

Завтрак закончился, начало светать. Харес засобирался в поле, а я в дорогу. Каким-то шестым чувством, я знал, что уже засиделся и непоправимо опаздываю, а потому торопился.

Нюся порывисто обняла меня на прощение, Дара пожала руку сразу двумя тонкими ладонями и еще раз поблагодарила за спасение дочери, а потом мы вместе с Харесом направились к двери, чтобы пойти каждый своей дорогой: он направо - к полям, я налево - обратно к лесу.

Но выйти мы не успели. Все пространство заполнил стук копыт. Множества копыт. Целый отряд, никак не меньше.

Дара побледнела и бросилась к окну.

– Что там?
– хотя Харес спрашивал жену, но смотрел он только на меня. А мое сердце упало куда-то к ногам и без этого пристального обвиняющего взгляда, потому что я не успел. Не успел уйти и тем самым подставил под удар ни в чем неповинных людей.

– Конный отряд, - тем временем ответила женщина, и ее голос упал до шепота.
– Человек двадцать... Господи...
– теперь и она устремила взгляд на меня.
– Кто ты такой?
– в голосе даже не обвинение, а откровенный ужас.

А я просто стоял и смотрел прямо перед собой. Кто я? Интересный вопрос. Я тот, из-за кого умирают люди, тот, кто вечно хочет сделать лучше, а выходит как всегда...

Хотелось попросить прощения, но я не мог вообще ничего сказать. Что им мои извинения? Что толку каяться, когда ничего уже не исправить?

– Эй, Гердер! Ты здесь?!
– донесся с улицы уже знакомый голос принца Дамиана. Поскольку стекол в окнах не было, слышимость была превосходная.

Вот как, его высочество собственной персоной...

– Гердер?
– пискнула Нюся, которую теперь крепко обнимала мать.
– Но ты говорил...

Я не ответил, даже не посмотрел в ее сторону, не смог. Подошел к окну, встал сбоку, чтобы иметь обзор, но в то же время, чтобы нельзя было увидеть меня.

Дамиан стоял в центре пустого пространства, окруженного крестьянскими домами, а за его спиной целое черное море - воины в одежде без знаков отличия. Несчастные жители деревни, успевшие выйти на улицу, испуганно жались к своим жилищам.

– Хватит бегать!
– продолжал принц, и его голос звучал убийственно уверенно.
– Я точно знаю, что ты где-то здесь. Выходи, или я камня на камне не оставлю от этой деревни.

Я все еще молчал. Неужели этот человек настолько безумен, что начнет убивать своих же подданных только ради того, чтобы поймать меня? Хотя о чем я говорю? Об адекватности в действиях этого человека и речи не идет. В своем стремлении к цели он безумен, и плевать принц хотел на то, скольким людям придется умереть, лишь бы он добился своего. А самое страшное, что по законам этого государства Дамиан имеет полное право делать с жителями деревни все, что ему заблагорассудится. Он ведь принц, сын главы империи, он имеет право убить любого раба, и ему никто не скажет даже слова против.

– Боишься?!
– продолжал Дамиан, и создавалось впечатление, что он смакует каждое слово.
– Что ж, я облегчу тебе выбор.

Принц кивнул своим людям, и один из них вышел вперед, вытащил из толпы девочку, ровесницу Нюси, и приставил меч к ее горлу. Девочка испуганно пискнула, но так и не решилась закричать. Где-то в задних рядах заголосила ее мать, но и ее плач быстро смолк, видимо, кто-то из рядом стоящих предусмотрительно заставил ее замолчать.

– Этот ребенок умрет, если ты сейчас же не выйдешь!

Умрет, в этом я не сомневался. Это не блеф и не пустые угрозы. Ему наплевать на человеческую жизнь, тем более, жизнь раба. А я ему не настолько нужен сам по себе, насколько насолил, устроив побег.

Я обернулся на хозяев дома, приютивших меня. Почему-то я ожидал, что Харес попробует напасть и вытащить наружу силой, чтобы спасти свою односельчанку, но он просто стоял и смотрел на меня, даже без прежней враждебности, вообще без всякого выражения на лице. Дара, бледная, как полотно, прижимала к себе дочь и тоже молчала.

– Ну же!
– снова донеслось с улицы.
– Я не собираюсь долго ждать!

Вот же ублюдок!

– У нас есть черный ход, - внезапно сказал Харес.

– Что?
– мой голос прозвучал хрипло, мне показалось, что я ослышался. Как он может предлагать мне бежать, сейчас, при таких обстоятельствах?

– Ты спас мою дочь, - глухо ответил Харес.
– Я же говорил, что в долгу у тебя...

Мне захотелось громко выругаться, что-нибудь разбить, например, свою голову об стену, раз уж я не могу достать до головы Дамиана.

К черту такие долги и к черту таких принцев!

Интересно, что же во мне успело измениться за какие-то два года пребывания в Карадене? Откуда во мне это обостренное чувство справедливости? Почему сейчас мне хочется убить Дамиана даже не за себя, а за этих ни в чем не повинных людей?

Я все еще стоял на месте, собираясь с силами, чтобы сделать первый шаг. В конце концов, еще тогда, когда я решил проводить Нюсю домой, я уже взял на себя ответственность, поздно что-либо менять.