Не упусти

Завтра вечером?

– Время летит, когда ты почти умираешь в придуманном мире фантазий.

Сорока повернула голову и увидела, что Здешний стоит на ближайшем к ней столе. Он танцевал какую-то сложную ирландскую джигу, а она изо всех сил старалась не обращать на него внимания.

– Мэгс, так ты все-таки не идешь? – спросил Люк.

– Вообще-то, думаю, схожу ненадолго, – ответила Сорока.

– Давайте займемся чем-нибудь другим, – предложила Брианна. – Серьезно, чем угодно. Мой папа – стоматолог. Хотите удалить нервы из зубов?

– Я как-то удаляла зубной нерв, – вставила Клэр. – Это было ужасно. А хуже всего…

– Запах. Мы знаем, девочка. Когда вы уже закончите с зубной темой? – спросил Люк.

– Запах? – спросила Брианна. – В смысле? Как он пахнет?

– Гнилью, – серьезно сказала Клэр. – Там все прогнило. Мой стоматолог сказал, что я была у нее самой маленькой пациенткой, у которой она удаляла нерв.

– Ты так говоришь, как будто этим можно гордиться, – сказал Бен, качая головой. – Я тебя люблю, но ты очень странная.

– И что, мы серьезно возвращаемся к обсуждению вечеринки? – спросила Клэр. – Может поговорим о чем-нибудь другом? В смысле это же просто вечеринка. Там не надо сосать член Брэндона. Ха. Как звучит: сосать член Брэндона… Что?

Стол погрузился в полную зловещую тишину, как будто выключили свет, заглушив шестерых людей настолько, что можно было услышать, как падает булавка. Точнее, заглушив всех, кроме Клэр, которая продолжала говорить, несмотря на эту тишину, пока не поняла, что все глазели на нее и изо всех сил пытались закричать «Заткнись уже наконец».

И тут Клэр поняла, почему. Ее собственные глаза расширились примерно до размеров обеденных тарелок. Она прикрыла рот рукой.

А потом четыре пары глаз соскользнули с Клэр и перешли на Сороку. Она молча собирала вещи со странным выражением лица, потому что, естественно, из всех собравшихся сегодня была единственной, кто в худшую ночь своей жизни сосала член Брэндона Фиппа.

– И правда созвучно, да? – спросил Здешний, когда Маргарет неуклюже встала и вышла из-за обеденного стола, направляясь к дверям столовой со всей целеустремленностью, на которую способен человек, сгорающий от стыда.

Здешний добавил: «Как, мы уже уходим?»

И пошел за ней в коридор.

* * *

Сорока не подходила к шкафчику в середине дня уже шесть месяцев и три недели, но сейчас ей почему-то было спокойно. Шел обед, и Эллисон ела в столовой со всеми остальными десятиклассниками.

Она старалась не думать о том, как легко Клэр шутила о том, чтобы отсосать Брэндону Фиппу (что при других обстоятельствах было бы совершенно не обидно). Сорока думала об этом так долго, что возле стенки горла появился странный привкус. Что-то горячее и липкое скользнуло по подбородку. Она не могла вздохнуть.

Слезы жгли глаза. Руки Брэндона Фиппа путались в ее волосах.

Она бросила книги в шкафчик намеренно громко, чтобы отвлечься от мыслей, дико мелькавших у нее в голове. Маргарет чувствовала, что Здешний где-то рядом, но не показывался, а прятался в стороне. Может быть, он боялся того, что чувствовала сейчас Сорока – ярости, которая текла по венам и распаляла кожу.

Хорошо. Пускай боится. Пусть все боятся того, что Сорока может с ними сделать.

Она засунула учебник за учебником в шкафчик и захлопнула его с приятным грохотом, который эхом разнесся по коридорам и отозвался в ее черепе.

Сорока осталась с рюкзаком, где лежал желтый блокнот – тот самый, что, вполне возможно, был частью ее самой, так тесно она была с ним связана. И ручка, которую она создала. И телефон, забытый и отключенный.

Сорока собиралась уйти.

Маргарет не нужна была эта школа; не нужен был этот город, не нужен был этот мир, ведь она могла вернуться в свой собственный.

Поэтому она развернулась, готовясь вырваться из этого ужасного места, спастись от невыносимого воздуха…

Но кто-то преградил ей путь. Два человека.

Первой была Миссис Хендерсон – школьный психолог с радаром на расстройства пищевого поведения. Второй – заместитель директора школы Далекого, женщина по имени Аманда Вуд, с лицом столь же суровым, как и ее имя. Ее рот сжался в такую прямую линию, что по нему можно было проверить ровность линейки.

– Мисс Льюис, – сказала она, и Сорока про себя отметила, что когда взрослый называет тебя по фамилии, хорошего ждать не приходится. За этим никогда не следовало чего-нибудь приятного, чего-то легкого, например: «Я просто хотела сказать, что у вас сегодня красивая футболка. Где вы ее купили?»

Как бы в подтверждение этой мысли Аманда Вуд добавила:

– Пожалуйста, следуйте за мной. Мы бы хотели немного с вами поболтать.

У Сороки было два варианта.

Конечно, первый— пойти с ними. Он казался очевидным.

Второй вариант был чуточку коварнее. Вкратце – развернуться и сбежать.

– Ой, снова ты все драматизируешь. Поболтай с этими милыми дамами, ты от этого не умрешь. Да и вот-вот прозвенит звонок. Ты же не хочешь устраивать сцену, правда? Никогда не знаешь, кто может подойти к шкафчику…

Этого было достаточно, чтобы сделать выбор.

Сорока изобразила на лице улыбку, которая, как она надеялась, говорила между строк: «У меня все хорошо, и я – счастливая ученица, которая ладит со сверстниками». Она кивнула, сказала «конечно» и последовала за двумя женщинами по коридору.

Маргарет уже бывала в кабинете школьного психолога в прошлом году, так что знала, куда они направляются. Миссис Хендерсон взяла за правило встречаться с новичками индивидуально, проводить получасовые занятия, чтобы представиться и раздать брошюры о здоровом питании. С тех пор она сделала небольшой ремонт: в одном углу комнаты стояло новое растение, а большую часть стены занимала картина. На ней было море в спокойный солнечный день, а по морю, вдалеке, плавал единственный парусник – так далеко, что нельзя было сказать, есть ли на нем кто-нибудь. Вода на картине в самом деле казалась мокрой, как будто можно упасть в нее и очутиться в другом мире. Сорока подумала, что читала о чем-то подобном. Раньше бы она и не поверила, что такое возможно. Но теперь поняла, что так действительно бывает.

– Тебе нравится? – спросила миссис Хендерсон, ошибочно приняв молчание Маргарет за восхищение. – Ее нарисовала моя дочь.

Была ли она частью терапии, размышляла Сорока, частью лечения от анорексии? Это она сказала ей нарисовать море, чтобы оно смотрелось как настоящее?

– Ради бога, просто скажи «да».

– Да. Очень нравится, – сказала Сорока.

Миссис Хендерсон, гордая родительница, кивнула, как будто что-то доказала. Потом она указала на один из трех стульев, стоявших кривым треугольником перед ее столом, и сказала: