НеКлон

– И ты хотела удивить меня этим? Ты успела обзавестись вторым ребёнком сразу после расставания с Туре, а он, сошедшийся с этой наседкой только спустя год после расставания с тобой и уже целых пять лет состоящий с ней в браке, до сих пор не смог обрюхатить её. Ясно как день, что у кого-то из них проблемы, а так как у Туре уже есть Лена, а Матильда до сих пор не принесла в этот мир потомства, я подозревал, что неполадки именно у неё.

– Да, папа, в этом прочном браке не будет детей. Окончательный вердикт: по нулям. Матильда на два года старше Туре, ей уже сорок и становиться моложе она не будет – она примерно так и выразилась…

– Ты виделась и с Матильдой?!

– С ними двумя. Я хотела понять, почему они согласились взять и Сару тоже. В конце концов, я не хотела бы, чтобы моя младшая дочь росла при злой мачехе…

– Не хотела бы, но если бы Матильда всё-таки оказалась стервой, каковой она никогда не являлась, ведь она одного поля ягодка с Туре, ты бы всё равно отдала ей Сару.

– Речь не обо мне. Мы говорим о Матильде. Самостоятельно она не станет матерью, а идеи ЭКО и суррогатного материнства ей с Туре претят.

– Кто бы сомневался…

– Она же с детства была помешана на идее стать многодетной матерью, мечтала минимум о трёх дочерях…

– Какое разочарование для неё, что ты родила всего лишь двух дочерей и лишь одна из них биологически связана с её собственным мужем.

– Не такое уж и сильное разочарование.

– Что это ещё значит?

– Они всё-таки станут многодетной семьёй. Оказывается, в прошлом месяце они начали процесс удочерения двухлетней малышки Пейжи Чэнь.

– Это что ещё такое? Китайский ребёнок, что ли?

– Шведский, но, очевидно, китайского происхождения. Вроде как ребёнка год назад нашли брошенным на вокзале.

– У твоих дочерей будет сводная сестра китайского происхождения, – голос Роудрига звучал так, будто он морщился.

– Не хватало ещё, чтобы тебя обвинили в ксенофобии и расизме, и это на фоне того, что сейчас происходит вокруг всей этой истории с Миррор. Так что постарайся проявить терпение к Пейжи Чэнь, потому как от этого могут зависеть твои встречи с Леной и Сарой. Впрочем, Туре всегда был из добряков, так что проблем не должно возникнуть…

– Ты сама заметила, что он недолюбливает меня.

– И не без повода. Впрочем, расслабься. Нам ведь повезло уже только с тем, что девочки останутся жить в Стокгольме.

– Туре со своей квочкой живут в другом конце города, ещё дальше, чем сейчас от меня живёшь ты.

– Всё равно это всего лишь другой конец города, а не другой континент, согласись. – Он ничего не ответил. Тишина начала затягиваться. Она всё же решила нарушить её первой. – Давай продолжать говорить друг с другом честно. Ты не позволил бы мне так поступить, если бы речь не шла о другом материке. Более того, из-за всей этой шумихи с Миррор, ты хотел бы, чтобы я была рядом с тобой в тяжелый для тебя период, но я тоже человек и у меня имеются свои потребности и желания, как и нежелания. Я не желаю мешаться во всей этой клоновской грязи, в которую меня уже по чуть-чуть начинает вымазывать желтая пресса, ведь им совершенно наплевать на то, что я никаким образом не связана с тем треклятым местом, хотя ты и являешься моим отцом. Так вот, я не желаю сжигать свои нервы в борьбе с этой грязью, которая и моей-то не является. Я хочу наслаждаться своей жизнью.

– А дочки тебе мешают наслаждаться ею даже больше, чем твой отец.

– Не драматизируй. Мы ведь давным-давно договорились говорить друг с другом исключительно честно. Так давай же уже наконец скажем честно, что из меня вышла “не очень-то” мать. Я вообще не планировала становиться матерью, уж лучше бы была как Матильда, бесплодной. И пожить-то толком не успела: мне уже скоро тридцать пять, а я как родила Лену и всего через два года после неё Сару, так моя молодость как будто не просто начала иссякать, а буквально просачиваться сквозь пальцы. А я хочу ещё успеть насладиться ею, понимаешь? Семейный очаг меня никогда не прельщал.

– Как же мне не хватает твоей матери, – голос Роудрига зазвучал необычно-уставше.

– Мне тоже её не хватает, – женский голос как будто смягчился. – Невосполнимая потеря…

– Кстати о потерях. Ты не видела ID-card клона?

Я вся мгновенно сжалась.

– Ту, с которой ты ходил вчера по всему дому?

– Никак не могу вспомнить, куда дел.

– Это важный предмет?

– Нет, просто предмет для коллекции ностальгии, и всё же досадно, что не могу найти. В конце концов, от Миррор у меня осталось немногое, а я посвятил этому месту и этому делу лучшие годы своей жизни.

– Ты обожал свою работу так же сильно, как мою мать.

– Это точно. Мне будет не хватать их обеих. А здесь ещё и ты собралась улетучиться, и девочки как будто ускользают…

– Ну мы-то с тобой никогда не были близки, – женский голос как будто сквозь наигранный смех постарался подбодрить его, – а девочки всё же остаются в Стокгольме. Пошли, тебе не помешает принять душ, а то ты вон рубашку себе искрами прожег, – они встали и начали двигаться в моём направлении. Я интуитивно отпрянула назад. – Это надо же додуматься посреди ночи включить болгарку! На тебя так соседи начнут жаловаться.

Шаги по очереди переместились на лестницу у меня над головой.

– Кем же ты будешь работать в Америке?

– Массажисткой, как и в Швеции. Хорошие массажисты, знаешь ли, в любой точке мира нужны. Ладно, я пойду посмотрю, как там девочки, позже с тобой обсудим, какую сумму ты сможешь дать мне на первые месяцы проживания в Нью-Йорке.

Голоса затихли. Где-то на втором этаже две двери открылись и как будто тихо захлопнулись. Я прислушивалась ещё одну минуту и, убедившись в том, что всё и вправду стихло, решила начать выходить из своего укрытия. Дернула щеколду, но она не открылась – болгарка погнула конструкцию! Теперь дверь заклинило по-настоящему…

Глава 37

Брэм Норд

Я подозревал у свалившейся на мою голову девушки серьёзную амнезию. Возможно, она помнила половину своего имени – имя, но не фамилию? – возможно, она помнила, что именно с ней произошло, что в итоге вызвало у неё такой серьёзный провал в памяти, но она не знала – забыла? – слишком многое об окружающем её мире. Она прекрасно владела шведским языком, что не вызывало у меня сомнений относительно её национальной принадлежности, но при этом она как будто не помнила многие слова и особенно словосочетания, в частности крылатые выражения. Не знала она и как пользоваться деньгами, и явно не разбиралась в их номинальной стоимости – протянула пять тысяч долларов в мои руки так, будто отдавала мне всего лишь пять шведских крон.

По тому, как она держалась – наигранно уверенно, но при этом с искрами опаски в глазах, – я сделал вывод, что, скорее всего, она помнит, что именно с ней случилось и что явилось причиной её повреждённой памяти. Её рассеченный угол нижней губы, состояние костяшек её пальцев, ужасные ссадины на запястьях, разбинтованное правое предплечье – я видел, как она тайком выбросила бинты в урну, и после осмотрел их, они были с кровавыми разводами, – а также красноречивое состояние её спины и её ночные крики, явно связанные с реалистичными кошмарами, говорили о многом. Она определённо точно пережила нечто страшное. Не столкновение с автомобилем, не падение с высоты, нет, это не то. Здесь была заметна причастность человеческой руки. Кто-то ей навредил. И характер её травм говорил о том, что навредил не просто осознанно, но с особой жестокостью. Её же характер, демонстрирующий нечеловеческое терпение – она не могла спать на спине, но днём даже не морщилась от боли, – вызывал у меня некоторое замешательство: откуда в таком возрасте такая стойкость? Мысль, которая приходила мне в голову при поиске ответа на этот вопрос, мне не нравилась. Не только современные девушки, но и парни сейчас слишком мягкотелы, чтобы без малейшего нытья переносить незначительную царапину или скромный ушиб. Она же совершенно безропотно и стойко выносит столь высокий уровень физической боли – не потому ли, что у нее есть закалка? Но если есть закалка… Значит, её боль не кажется ей чем-то значительным, что, в свою очередь, означает, что она к ней относится, как к чему-то обыденному. Мне не нравится этот вывод, но другого я пока что не нахожу: над ней долго издевались. Так долго, что боль перестала быть для неё чем-то существенным. Её же упоминание понятий ноцицепции и “боли нет” лишь подпитывают моё страшное подозрение, от которого у меня непроизвольно сводит зубы. Что с ней произошло? Но важнее: кто с ней это сделал? Она мне точно не расскажет. Но кто сказал, что мне нужен этот рассказ? Я могу и сам всё узнать – мне всегда хватало одного лишь моего желания для того, чтобы достигнуть своей цели. Итак, желание у меня возникло. Пожалуй, начну с того, что узнаю наконец, кто же такая Ариадна Неон на самом деле.