Одиночество

«Канун войны. Беспамятство. Предел…»

Канун войны. Беспамятство. Предел. В последний раз пустынная дорога. Осенний теплый вечер догорел, Как наша жизнь у этого порога. Кому теперь и через сколько лет Приморские встревоженные сосны Здесь прошумят, как нам с тобой, в ответ. Глубокой ночью ветряной и росной? Какой пришлец откроет этот дом, Где много мы терзались и любили, И наши розы, под большим окном, Такими ль будут, как когда-то были? Пора. Пора. Но сил произнести Мучительное слово «расставанье» Нам никогда с тобою не найти В бесслезности последнего касанья. «Русские записки», 1939, № XIII

«Все мы как-то доживаем…»

Все мы как-то доживаем Неизжитый век. В «дурачки» еще играем, Суетясь, движенья чаем Пересохших рек. Каждый словно занят делом В уголке своем, Только «дело»-то — не дело, И «углы» взамен удела, Богадельня — дом! Хорошо б теперь на паперть Храмов вековых. Но и храм-то нынче заперт, И дорог свернулась скатерть, Что вела до них.

«Им все нипочем: ни любви, ни заботы…»

Им все нипочем: ни любви, ни заботы, Привычно сызмальства дыханье войны. Они совершат на луну перелеты, Сломают печати подземной страны. Вселенная страшным наполнится гулом. Как детство, как праздник, придет тишина. И вздох передышки зачтется прогулом В той кузнице смерти, где всем не до сна. И робкие ветви, с безмолвным укором, Протянут деревья, о чем-то моля, И звери заплачут, и сдвинутся горы, И огненных крыльев захочет земля.

«Тепло в курятнике. Помет…»

Тепло в курятнике. Помет. В соломе — стебельки бурьяна. А в лужах, перед дверью, лёд И листья ломкие каштана. Петух горланит, подскочив На ящик боком, неуклюже, И ветра шалого порыв Его надменный хвост утюжит. В бадье продрогшая вода И леденит, и обжигает. Заря, сквозь сосны, как всегда, Пурпурный веер раскрывает. И бодро так, и хорошо. Простая радость неделима, Соединяя, словно шов, Два мира: внутренний и зримый. «Новый журнал», 1953, № 32

В кафе

Висит на вешалке пальто, Одно плечо задрав высоко. Играют старички в лото И воды пьют с фруктовым соком. В огромном зеркале живет Такое же кафе — второе. Бутылок армия в поход Идет, давно готова к бою. Поэт за столиком стихи Строчит, давно уже не видя Ни улицы — большой реки, Ни пьяницы за блюдом мидий. Он тоже ринулся в поход, Слова ломает, как валежник, Чечеткой ритма колет, жжет, На мир обижен и рассержен, Стихии мстительной открыт… Звезда ж заката и рассвета, Как мать, как женщина глядит Все жалостливей на поэта. «Мосты», 1959, № 2.

«Лишь первозданное, простое…»

Лишь первозданное, простое — Деревья, воды и холмы Незыблемо стоит и ст оит Поклона, памяти, хвалы. Во дни обид, во дни потери Ценить научится душа Бесхитростную ласку зверя, Приют первичный шалаша, И утра росное касанье. И шепот ивы-прасестры — Дары, что нам даются втайне. О, неприметные дары! «Мосты», 1959, № 2.

«Они отдыхали от боя…»

Они отдыхали от боя С болезнью и нищетой. Отрешенность. Чувство покоя. Контур жизни совсем простой. После всех узлов и скрещений — Благородная линия вновь. Это детства стучатся тени И молитвой стала любовь.

Белград

Ты возникаешь крепостью старинной, В кольце двух рек спокойных и больших, Чуть озарен закатом апельсинным, Меж улочек восточных и кривых. Ухабами ныряет мостовая, В кофейнях песни горькие поют, Едва ползут ленивые трамваи, Газельи тени девушек снуют. Гостеприимства город и обилья, Вдаль уходящих черепичных крыш, Ты дорог мне, как молодости крылья, В час гибели ты в сердце постучишь.

«Скупые старческие слезы…»

Скупые старческие слезы И длинный перечень обид Лишь богадельня сохранит… Под золотым дождем мимозы По парку призраки бредут, С исчезнувшим перекликаясь. Как страшно быть последним в стае, Прощальный отдавать салют… А корабли на дно идут…

«Сквозная южная сосна…»

Сквозная южная сосна Над полем вянущей лаванды, А рядом — низкая стена Времен Приама и Кассандры, С нее сползает купина И горько зноен ветер жадный. Не видно моря. Облака На небе выцветшем застыли. Кустарник пощипать слегка Пришла коза из древней были, Шерсть цвета темного песка, Библейской драгоценной пыли. Здесь остаюсь на целый день, Пьяна сладчайшим тонким хмелем. О эта глушь и эта лень, Июля белые недели, Скуднейшая оливы тень И золотой загар на теле.

Приложение

Ренэ Герра. «Дичок для заморских стран» (О Е.Л. Таубер)

Твой чекан, былая Россия, Нам тобою в награду дан. Мы — не ветви твои сухие, Мы — дички для заморских стран.

Екатерина Таубер

Литературная судьба Е. Л. Таубер сложилась, как ни странно и даже как ни парадоксально, вполне счастливо. Екатерина Таубер родилась 3 декабря 1903 года в Харькове. Отец Леонид Яковлевич Таубер был профессором-юристом коммерческого училища и приват-доцентом Харьковского университета. Писать стихи Таубер начала с семи лет. В конце Гражданской войны, в семнадцатилетнем возрасте, она вместе с родителями навсегда покинула Россию. В 1922 году окончила Харьковский русский девичий институт в Нови-Бечей, в 1928 — романское отделение философского факультета Белградского университета, после чего четыре года преподавала французский и немецкий языки в гимназии в Панчево.

Начало ее профессионального литературного пути состоялось в 1927 году в русском Белграде: сразу две публикации! В апреле два стихотворения — «Нечто о женщине» и «Рагуза» — были напечатаны в общественно-литературном сборнике «Ступени», издание Русской студии искусств при Земгоре, а 5 октября в сборнике «Зодчий» Книжного кружка молодых русских поэтов, прозаиков и друзей литературы (возник 6 декабря 1926 года) опубликованы одиннадцать ее стихотворений, которые были отмечены В. Сириным (Набоковым) в газете «Руль» (Берлин, 23.11.27). В редакционном вступлении к этому сборнику сказано: «Выступающие здесь перед русским обществом молодые поэты объединились на страницах ‘Зодчего’ неслучайно. Их сближает как пребывание в одной литературной группе, так еще более — общие взгляды на искусство, в особенности на поэзию русскую… Учитывая катастрофичность многих сдвигов минувшего двадцатилетия и стремясь к художественному претворению своего времени, участники ‘Зодчего’ убеждены, что задача эта выполнима при условии продолжения русской культурной традиции…».