Отстойник

– Вещи сдать в каптёрку, там же подберёте себе форму, и в темпе!
– его трубный голос вселяет страх.
– Полвосьмого всем построиться на завтрак!
– с этими словами он теряет к нам интерес, грузно переваливаясь с ноги на ногу, уходит в кабинет.

У каптёрки суета, нерусский парень, сержанты его называют не иначе как, Мурсал Асварович, принимает вещи и тут же выдаёт форму. Голова у него, как чугунный казан, брови густые и чёрные, тело крепкое, внушительные мышцы перекатываются под гимнастёркой. Он похож на боксёра, а может на борца, хотя нет, он точно боксёр, нос характерно расплющен.

Вот сейчас наденем форму, погоны голубые, пилотки задвинем на лоб и станем бравыми солдатами. Нас всех посещают одинаковые мысли, но не тут-то было, оказывается у всех без исключения форма не по размеру, следствие этому, несуразно болтается, вид комичный и жалкий. Смотрю в зеркало, но себе не нравлюсь, пугало пугалом, от отвращений хочется сплюнуть. Единственное отличие от всех, не стал брать ремень из кожзама, а одел кожаный - мой ночной трофей. Замечаю, у всех старослужащих, именно такие ремни. А так же, мне не достались новые сапоги, выдали, ушедшего на дембель. Эти сапожки мягкие, голенище гармошкой, каблуки высокие. Хоть в этом повезло!

Все кто приоделся, выходит на плац перед казармой. Кто-то нырнул в курилку, я же прогуливаюсь с видом стороннего наблюдателя.

Не проходит и минуты, ко мне подходят несколько старослужащих: - Не фига ж себе! Откуда ремень?

– "Дед" дал, - решил не входить в подробности.

– Раз "дед", ладно, носи, а сапоги разгладить, каблуки срезать! Понял, дух?

– Разглажу, срежу, - недовольно бурчу я.

– Бегом!!!

Остаток времени лихорадочно выглаживаю голенище утюгом, но складки, так любовно сделанные дембелем, не хотят разглаживаться.

Завтрак в столовой проходит в полном молчании. Каша мерзкая, приправленная комбижиром, мало кто её доел. Сержант посмеивается: - Что, воины, домашние пирожки ещё не переварили? Ничего, скоро будете её так жрать, как чёрную икру на бутерброде.

Зло косимся на него. Он же сытый и здоровый, кашу не ест, нехотя намазывает на хлеб масло, один раз куснул и кладёт в тарелку, наелся.

– Закончили приём пищи, строиться!
– рявкает он.

Полк, в который я попал, оказался учебным, в нем готовят спецов по обслуживанию радиорелейных станций. Самолёты летают где-то далеко, их даже не видим, а мы оказались обычными связистами, правда, с голубыми погонами.

Каждый день гоняют: бег подтягивание, снова бег, отжимание от пола, качание пресса и прочее. Народ "сдыхает" от таких нагрузок, но мне наоборот их не хватает, даже начал полнеть.

В один из дней, набираюсь наглости, и иду к командиру роты. Это тот капитан с дерзкими усиками, что "купил" меня за бутылку водки.

– Разрешите, товарищ капитан!

Он отрывается от стола, смотрит на меня с удивлением: - Чего надо, рядовой Панкратьев?

Меня всегда коробит эта фамилия, но уже почти привык.

– Можно мне...

– Можно обосрат...я, - насмешливо перебивает он.

– Извините, разрешите обратиться?
– поправляюсь я.

– Обращайся.

– Разрешите тренироваться индивидуально.

– Что так?
– с интересом смотрит на меня.

– Жирею, нагрузок не хватает, - опускаю глаза в пол.

Он встает, подходит, смотрит в глаза. Как и прежде взгляд не отвожу: - Однако, - жуёт он губы, - все бойцы загибаются, а этот ... жиреет. Прапорщик Бондар!

– крикнул старшину роты.

Тот заходит, как всегда, большой и сильный, глаза навыкате, шея покрыта испариной, кулаки как гири - давят воздух.

– Да, Алексей Павлович?
– прапорщик смотрит на меня из-под толстых век, знает, из-за меня его вызвали.

– Что ж вы Лёня, курорт бойцам устроил? Смотри, как хлопец, зажирел.

Прапорщик удивлённо хмыкает: - Да, вроде как курёнок, ни жира, ни мяса.

– А он говорит, что зажирел. Просит индивидуальных нагрузок. Что скажешь?

– Просит, сделаем, - прапорщик окидывает меня ласковым взглядом.

– Вот и всё, рядовой Панкратьев, - разводит руками капитан, усики дерзко топорщатся над губой, - просил, сделали. Можете идти, уверен, скоро жира не будет.

– Пойдём, касатик, - по-доброму говорит прапорщик Бондар, тихонько толкнув меня вперёд.

Выходим. Чувствую не в сторону турников идём. Проходим котельную, у хозяйственных построек останавливаемся. О, сколько здесь кирпича! Лежит россыпью, а где-то сложен в аккуратные штабеля.

– Вот, боец, качайся. К вечеру кирпич сложить у стены, постарайся подогнать по оттенкам. Не справишься, что ни будь придумаем ещё.

Гм, инициатива наказуема, смеюсь про себя, здесь этого кирпича, неделю укладывать. Прапорщик Бондар грузно уходит, остаюсь с этим богатством. Потихоньку ношу к стенке, пытаюсь создать первый штабель. Всё же здесь работы не на неделю, на месяц, с тоской взираю на бесчисленные россыпи.

Через час эта бестолковая работа надоедает. Кладу один кирпич на два других, хрясь ладонью - развалился на две половинки. Понравилось. Вскоре набиваю целую кучу. Стараюсь разбить два, три кирпича за раз, иногда получается. Эта тема меня так захватила, что не сразу замечаю, что за мной уже очень долго наблюдают.

– А четыре разобьёшь?
– слышу насмешливый голос.

Оборачиваюсь и обмираю, облокотившись о забор, на меня взирает целый полковник авиации. Он несколько коренаст, возраст неопределённый, можно дать сорок, а можно - шестьдесят.

– Из-звените, товарищ полковник, - даже заикаюсь, вроде, никогда этим не страдал.

– Дела, - протяжно говорит он, подходя совсем близко.
– Кто тебя надоумил до такого?
– он сурово сдвигает брови.
– Как твоя фамилия?
– ещё чуть-чуть и мне показалось, что сверкнёт молния.

– Рядовой Стрельников!
– выпалил я, осекаюсь и уже произношу едва не шёпотом: - Виноват, товарищ полковник, рядовой Панкратьев.

– Что?
– брови лезут на лоб.
– Объяснитесь, рядовой!

Меня словно прорывает, говорю долго, страстно, в моей душе кипит боль, обида, нереализованные силы и прочее, прочее.

На удивлении он меня слушает, не перебивает, затем решительно произносит: - Пошли!

– Мне к вечеру необходимо уложить кирпич, - пискнул я.

– Пустое, - отмахивается старший офицер, - стройбатовцев кликнем, за час всё будет стоять.