Озабоченный
Шрифт:
– А знаешь, почему? – не дождавшись моего ответа, всё равно продолжила. – Я вспомнила, что можно попросить обещание и его выполнят. Я попросила маму не обижаться, отношения оставить прежние и ни о чём не спрашивать. Она, разумеется, согласилась… на смерть согласилась бы, лишь бы я ей в трусы залезла…
От этих слов я неожиданно для себя возбудился. Перед внутренним взором предстала яркая картина, как мягкая, нежная, тёплая рука Катришки медленно задирает мамино домашнее платье. Чуткие пальчики ласково скользят по задней поверхности бедра, которое, покрывшись мурашками, замерло в ожидании, перестав непрерывно двигаться, безуспешно пытаясь хоть как-то унять дикое вожделение. Левая кисть сестры поднимает подол с другой стороны и стаскивает трусики, которые сползают по ляжкам,
– …квартиру брать собралась, переезжать туда со своим… ты меня слушаешь, Петь?! – Катришка обернулась и заметила, что я где-то далеко… я расслышал лишь последние слова и вышел из нахлынувшего транса.
– Что? А, да, слышу… нормально всё, Катришка…
– Вот и я говорю, нормально! Раньше не могла рассказать, что ли? За маленьких нас считает, психику нашу, видите ли, бережёт. Отнеслась бы ко мне как к взрослой и не было бы ничего, не стыдилась бы я после… правда, Петь?
– Правда… взрослая ты моя… - я тряхнул головой, окончательно избавляясь от видения – реального до умопомрачения. Возбуждение тоже утихомирилось. Без выброса. – Но волосы надень и не снимай. Не удивляйся и не морщись, дело серьёзное с Веркой, против неё, возможно, только этот амулет поможет…
Катришка глядела непонимающе. Я тяжело вздохнул и начал сначала, с визита к знахарке. Закончил, выдав версию, что другая сильная ведьма взяла в воспитанницы Верку и с её помощью ищет старого врага-подругу, которой в живых уже нет, а подозрения падают на Катришку, потому что только в неё первая ведьма могла переселиться, поэтому она в опасности.
– Знаешь, Петь, - сказала сестра серьёзно, после долгого размышления. – Ты вроде всё разжевал, но один чёрт вышло так, будто высшую математику первоклашке объяснить пытался. Нихрена я не поняла, если честно, но тебе верю. Надену волосы и буду настороже. Но почему-то мне кажется, что нас с мамой защитишь ты.
– Я постараюсь, Катришка, - сказал я и потрепал сестре волосы. Она не отстранилась. – Но на твою помощь рассчитываю, - добавил, чтобы не расслаблялась. – И запомни, если не знала, под действием волос Афродиты клиент пообещает всё что угодно, но выполнить сможет лишь то, что не будет противоречить его интересам. Квартиру, допустим, вряд ли на тебя перепишет, а поклянётся, разумеется. Ну и так далее.
– Кого ты учишь? Я чувствую, что можно требовать, а что бесполезно… ладно, я зубы чистить и спать.
А я решил заняться собой. Собственной защитой и, возможно, нападением. Рассудив логично, предположив, что в мире божественных сил причинно-следственная закономерность сохраняется, положил свой кожаный браслет с янтарём в алтарь Земли-Матери и задумал обратиться к богам силы Ян, как бы их ни звали. Обеспечила предыдущая молитва накопление мужской силы в наплечном амулете? Обеспечила. А находился тот янтарь в этой же древней чаще с непонятным орнаментом? Находился. Значит, ведьма темнит и алтарь не совсем тёмный, но и чуточку светлый. А возможно она искренне заблуждается, а не утаивает. В любом случае рисковать надо. Интуиция вопила, что задуманное смертельно опасно, но в то же время подталкивала к свершению,
иначе потеряю всё – боги благоволят исключительно смелым.На лбу выступила предательская испарина, внутренности от ужаса слиплись, колени от страха тряслись, но голос звучал уверенно и ровно.
– О, Боги Сияний и Ветра, молю вас принять мою жертву; молю и прошу вас устроить обманку для взгляда чужого, а также желаю построить стену от вреда колдовского; молю предоставить мне средство – погибель для Лунной невесты. Не много прошу я, о, Боги – великие силы Природы, посколь велика моя жертва – вся кровь из горячего сердца. – Волосы на голове встали дыбом, когда я, помимо того, что услышал собственный голос, издававший ломано-гортанные звуки, похожие на птичий клёкот, так ещё и кровь на янтаре вместо того, чтобы всосаться, вскипела, а в пузырьках стали чётко проглядываться меняющие друг друга страшные рожи…
Боль рвала на куски и это продолжалось вечность. Меня жевали, жгли, морозили, резали, выплёвывали в жерло вулкана, где я задыхался. Я мечтал умереть и умирал бесконечно, испытывая дикий, застывающий в жилах ужас…
– …хватит, хватит, - бессильно прошептал я, когда в очередной раз почувствовал боль. Глаза намокли предательскими, трусливыми слезами… лишь через некоторое время пришло осознание, что боль идёт от банальных пощёчин, а из невообразимо далёкого далека, из глубин соседней галактики доносились женские голоса, постепенно идентифицированные мной как Катришкин и мамин.
Испытанное облегчение описать невозможно. Я жив – этим сказано всё.
– Вставай, сынок, поднимайся!
– истерично голосила мама. С её щёк, даже не с глаз, слёзы бежали ручьями. В припадке безумия она тянула меня за руки, а я, оказывается, болтаясь сосиской, сидел на полу. Катришка, стоя на коленях, своим плечом подпирала моё вялое тело и замахивалась для новой пощёчины.
Я, с трудом подняв свинцовую руку, неуверенно перехватил сестрино запястье.
– Хватит... – прохрипел я и наконец, был услышан. Женщины облегчённо охнули, обняли меня и разом загомонили.
Общий смысл угадывался такой: я – дурак и сволочь, сам чуть не умер и их чуть в гроб не загнал.
– Как ты себя чувствуешь, сынок? Может, скорую вызвать? – слезами промочив мне половину лица, под конец причитания спросила мама.
Я повернул голову и поймал мамин взгляд. Её покрасневшие от плача глаза были полны тревоги.
– У меня всё хорошо, - как мог твёрдо проговорил я. – Иди спать. Ты уснёшь спокойно и безмятежно, утром о происшествии забудешь.
Мама молча встала, развернулась и, вытирая руками лицо, пошла к выходу из комнаты. Судя по тому, что она была в ночнушке, сейчас стояла ночь.
– Сколько времени? – спросил я у сидящей рядом, продолжающей обнимать меня за шею сестры.
– Не знаю, - всхлипнув, ответила она. – Я прибежала в час ночи. Как я испугалась, бо… братец ты мой! – на запинку в «боже мой» я автоматически обратил внимание, она, похоже, не заметила. – Здорово ты маму отослал… - произнесла уже спокойно.
Разжала объятья. Сдвинувшись на пятки, села удобней на попу, от меня отстранившись. Руками размазала сопли. Осмотрев ладони, решительно вытерла их о собственную ночную футболку, которая до верха бёдер доходила. Недолго думая, дополнительно высморкалась в полу. До середины осени, до сближения с Леной, эта ночнушка была моей повседневной одеждой.
– Я только-только заснула и вдруг меня как подбросит, - заговорила она ровным тихим голосом. – Тревога жуткая мучает и тянет к ним, к волосам, будто если сейчас их не надену, то всё, мир в тартарары провалится…
– Забегаю в твою комнату, а там ты на полу ничком лежишь. Я к тебе наклоняюсь, трясу – ноль реакции. Прислушалась – не дышишь. Меня как шилом в задницу по самую рукоятку. Лечу к столу, выхватываю шкатулку… могу поклясться, сама распахнулась и волосы сами на руки налезли. Прыгаю к тебе и давай по заднице колотить, не считая. Пока ты не захрипел и не закашлялся, словно воды нахлебался, била и била. Ты дышать начал. Я снова трясти – бесполезно. Попыталась тебя перевернуть, а ты тяжёлый, чёрт. Я тогда по лбу себя, дуру, стукнула, свет включаю и за мамой… дальше мы тебя подняли…