Озабоченный

Практика чувствовалась. Настька, наставница, судя по рассказу ученицы, подобные игры очень уважала и натренировала Верку до таких высот, что я чуть со стыда не помер, потому что до этого момента считал себя в куннилингусе опытным, умелым мастером.

Катришка удивлённо охнула и убрала руки, которыми собиралась придерживать голову Верки. Откинулась на спину и с блаженной улыбкой расслабилась, положив скрещённые ступни в розовых носочках на спину лизуньи. Закрыв глаза, стала постанывать, получая ни с чем не сравнимое удовольствие. Разве что один раз пошептала, восторженно и в то же время досадно придыхая:

– Какой же это кайф… если бы я раньше представляла… - интересно, что она имела в виду?

Предугадывая желание Катришки, которой однообразие ласок приедалось, Веркин язык бабочкой порхал над клитором, нырял во влагалище и шурудил там как мог энергичнее, опускался ниже, к анусу, и с напряжением - от лёгкого касания до плотного вылизывания – игрался с ним, заставляя колечко судорожно сжиматься. Потом медленно возвращался, ползя по губкам к гордо точащему малюсенькой заострённой горошиной клитору, и качал его из стороны в сторону. Чего она только не вытворяла, периодически подключая к работе губы, зубки, нос и подбородок! Я, который давно стоял рядом с эпицентром события, не замечая собственную руку, поселившуюся в собственных трусах, сжимающую дубовый от тупости и напряжения ствол, и представить себе не мог, что такое возможно.

Сестрица наслаждалась, пребывая в полной расслабленности; не замечая ничего, полностью погрузившись в нектарные волны блаженнейших ощущений, накатывающих со стабильностью прибоя. Стонала на пиках волн, приходящих всё чаще и чаще, но ускоряться не желала – сопротивлялась. Будто бы она, заворожённая, с замиранием сердца подходила к краю пропасти, вожделея и одновременно боясь сорваться вниз. Будто бы как могла, изо всех сил оттягивала момент падения – восторженный, манящий, вопреки земному притяжению возносящий ввысь, к небесам наслаждения, - и знала, что не удержится, что неизбежно сорвётся. Как неизбежно наступает рассвет.

Катришка шумно и часто задышала, судорожно дёрнула задом, как бы желая вдавиться в рот Верки ещё сильнее, скребанула пальцами стол и Верка, поймав момент, всосала верх губ вместе с клитором; как мужской член схватила. Катришка низко, сдавленно ахнула и замолчала. Как-то скрючилась, став похожей на положенный горизонтально вопросительный знак, и с силой, мне показалось до треска, сжала бёдрами Веркину голову. Глаза зажмурены, лоб сморщен, лицо выражает страдание, а не восторг, который она без сомнения переживала. Так продолжалось с десяток секунд, после которых последовало расслабление, сопровождаемое частым, усталым, счастливым дыханием, глупой улыбкой и вялыми подёргиваниями конечностей. Она пребывала в состоянии полнейшего блаженства, в полусне, который изнывающая от возбуждения Верка прерывать не решалась. Она лишь тихонько постанывала, терпя неудобно раскоряченную позу, головой по-прежнему утыкаясь в промежность Катришки. Не шевелилась. Молчала.

Я не помню, как оказался позади Верки и как в силой воткнул свой дымящийся поршень в сочащееся, скользкое как масло влагалище, совсем забыв о том, что решал до конца оставаться человеком-невидимкой. Помню только, как из Катришки вырвался поток силы, поразивший меня нескончаемостью, помню, как легко перехватил его и направил в свой накопитель, оставив Верку с носом, помню, как меня сорвало с катушек от эйфории, и в следующий момент осознал себя внутри горячего, невообразимо приятного Веркиного лона.

Я заработал со скоростью голодного кролика, желая лишь кончить, а не удовлетворить насилуемую партнёршу, однако, вдруг быстро почувствовал, как меня охватила, мягко обволокла, обняла тёплыми крыльями чужая воля и заставила работать медленно, еле шевелясь…

– Я так и знала, Петя, что ты не уйдёшь, - со смешков в голосе выдала Катришка и я только сейчас поднял голову и обратил внимание на неё. Мне стало стыдно и я попытался выйти из Верки, но ничего не вышло. Чужая сила медленно двигала моим тазом, заставляя делать плавные фрикции, только продлевающие процесс, а не приближающие желанный оргазм. Верка, по-прежнему удерживаемая лицом в промежности, повизгивала от удовольствия, но комментировать происходящее не смела.

Поднявшаяся на локтях Катришка смотрела на меня без тени смущения. Смотрела удивительно взрослым взором и голос её потерял подростковую визгливость, сгладилась угловатость, будто бы ей было не шестнадцать, а резко исполнилось сорок.

– Ты силён, братец, отличный амулет сотворил. Ни его, ни тебя не вижу… так, рябь прозрачная. Не слышу, а только чувствую через девку прилипшую. И чую в тебе Ладу… ты не верь ей.

– В тебе и во мне есть чуточка высшей крови, пусть и разбавленная, как капля пресной росы в солёном море. Она таких издревле ненавидит. Мы – потомки старого бога, который не отказался от своей сути, а просто ушёл, когда настало время. Как поступила Афродита, предварительно показав Ладе её слабость в человеческом обличье. В погоне за полнотой ощущений, не желая слабеть, терять чувства и чтобы не удалиться в иные миры, в чертоги забвения, Лада полностью приняла женское тело и стала ведьмой. Тогда многие из бывших поступали так же, превращались в колдунов и колдуний… тем самым лишь ускорили поступь единобожия…

Я слушал и понимал, что говорит со мной не родная сестрица, а, тьма побери, возможно, сама Афродита. Но кружащее голову сексуальное возбуждение, ловко управляемое верным ритмом, не отпускало, а наоборот, постепенно росло и мешало полностью сосредоточиться на речи оживших амулетов.

– Сейчас она тебя не читает и не прочтёт позже – я постараюсь, - продолжил вещать кто-то взрослым Катришкиным голосом. – И когда ты в реальность сказаний спускаешься, тоже связь теряет и после лишь догадывается, что ты там творил – по результату, но не по памяти. Думай. Нашу кровь она давно раскусила и при первой же возможности нас убьёт. Когда сама спасётся, не раньше, но поторопись…

Потом я не по своей воле ускорился, услышал, как Катришка потребовала у Верки обещание не рассказывать о нас никому, особенно Настьке и милостиво позволила девушке кончить. Вместе с ней взорвался и я, испытав, наконец, долгожданный оргазм – потрясающий, блаженный до невероятности. В мой безразмерный накопитель хлынули обе силы, наполнив его, как ощутил неведомо каким чувством, почти до упора. На четыре пятых, если быть по-ученически точным.

Когда пелена перед глазами рассеялась, когда ноги потеряли сладкую ватность, обретя обычную крепость, я глянул на лежащую на полу бессознательную практически голую Верку, дышащую как загнанный паровоз, но с блаженной улыбкой, с полоской слюны изо рта, застегнул штаны и поднял голову. Раскрасневшаяся сестрица сидела на столе, успев натянуть смешные трусики и приняв позу со скромно скрещёнными ногами. Тихо говорила.

– Это же ты, Петь? Ну, покажись, я не смущаюсь… мне не стыдно, так и знай. Ну, как хочешь. Но помни, я тебя чувствовала. Ты не Верку только что имел, а… будто бы нас обеих… вот. И это… я словно не я была, но всё помню… вот. Что делать, а? – последнее спросила с беспокойством.

Я молча, на цыпочках вышел из номера, стараясь притворить дверь бесшумно. По-моему, получилось. В голове царил полнейший хаос. Невидимость снял уже на улице.

Глава 18

Ведьмин дом в Нелюбино встретил меня приветливо. Амулет блокировал заклятие отворота и в незапертые двери я вошёл с лёгким сердцем, испытывая, можно сказать, приятную ностальгию. Внутри ничего не поменялось. Хотя нет, пыли, как мне показалось, не прибавилось. Я задумался, пытаясь разобраться в этом феномене, но всё же больше интуитивно, чем исходя из логики, скользнул в реальность сказаний, как выразились одни ожившие, противно липкие ремешки-браслетики.

Нежить я сначала почуял и лишь потом внимательно всмотрелся в дверь ванной комнаты. Но всё равно пришлось воспользоваться глубинным зрением, чтобы увидеть, как из воздуха соткался чёрный крупноголовый кот размером с пантеру. Именно кот, а не иной хищник этого хитрого, обманчиво-ласкового семейства. Проявлялся зверь с головы. Улыбка, уши, шея и далее до кончика нервно дёргающегося хвоста. Шерсть, если клубы чёрного тумана, как гуталин на щётке в руках негра – чистильщика обуви, можно назвать этим словом, лоснилась; жёлтые глаза размером с блюдца сверкали, чётко очерчивая вертикальные щели тьмы, заменяющие зрачки.