Память Древних

— Дан…

— У меня одежда вымокла, — отрезала женщина. — Надо переодеться, — сказала и поспешно выскочила из залы.

— Тебе ведь не во что, — прошептал Диармайд, понимая бессмысленность замечания. Он неотрывно смотрел чародейке вслед и не мог понять, чего хочет сильнее: разрыдаться, как девчонка, или тоже заржать. В голос так, на весь зал.

Не в одежде дело. И одному Вечному понятно, в чем именно. Сущее пекло — разбираться с женщинами! Что? Что еще ей нужно?! Он отбросил все вопросы и требования, все причины — он сказал ей о чувствах! Разве не этого ждут все бабы? О! Будь проклят женский род…

— С дороги! — прошипел из-за спины Жал и, проносясь мимо, толкнул Диармайда плечом.

Дей инстинктивно сделал шаг следом — убить паскуду! — потом замер. Он сведет с ним счеты, ей-богу! Эйтианец может быть сколько угодно полезным, умелым, даже внезапно честным, но быть с Данан он — не может.

«Верно, — прошептал голос Редгара Тысячи Битв в голове смотрителя. — Он не может и не должен быть с ней. Вот если бы ты нашел способ убрать его, я был бы отмщен»

«Я ему не соперник» — скрепя сердце признал Дей.

«Разве? Разве я воспитывал труса, Дей? Ты сможешь. Просто подгадай момент»

Подгадать… момент? Дей тряхнул головой: бред какой-то! Редгар учил его вести бой честно — против всех, кроме исчадий. Хотя… когда Ред сам был наемником и убийцей, и его, Диармайда, прятал и защищал, он не действовал честно и в открытую, он вел двойную игру. Значит, слова Редгара это одно, а пример — совсем другое, так?

Нет, не так! У Редгара никогда слова с делом не расходились! Или все-таки?

О-о-о! Дей схватился за голову — проклятье! Неужели Данан все время терпит в голове вот это, а?

Диармайд подпрыгнул на четверть локтя от удара по спине. Обернулся: что за наглый карлик посмел?!

— Пошли-ка, парень! — весело, но твердо сказал Стенн. В его лице читалось неотвратимое, как судьба, намерение напиться. Диармайд позволил себя увести. Он не мог понять, чем он не хорош для чародейки, но в остальном понимал Данан отлично: когда кругом такая неразбериха, в пору окончательно растеряться.

Быть может, его признание и впрямь было нужно не ей, а ему? Просто чтобы укорениться хоть в чем-то? Выхватить свой закуток ясности?

Ответа Дей не нашел. А если и подбирался к нему — за ночь всё залило хмелем.

Данан закрыла дверь комнаты, в которой провела предыдущую ночь, и та грохнула, сотрясая стены. На ватных ногах дошла до бадьи — пустой. Взялась руками за борта. Если бы она могла поднять бадью, как ведро, и опрокинуть Дею на голову — она бы это сделала. Очень хотелось, во всяком случае. Надо же такое сморозить! И надо же так угадать момент! Он что, совсем из ума выжил — говорить о любви сейчас?! О Вечный, даже не будь ситуация такой, какая есть, Данан бы не знала, что ответить Диармайду, а уж теперь, когда на кону — Темный архонт, несущий Пагубу…

Хотя, люби она в ответ, она бы, наверное, нашла правильные слова в любой момент, да? И в сложившейся ситуации они были бы еще более правильными. В дверь позади они бы тогда вошли вдвоем и, пожалуй, оба были бы увереннее, отчаяннее, сильнее.

Но вошел только Жал. Что-то в груди Данан ёкнуло, дернулось, словно сердце свернулось внутрь. А потом расслабилось — и чародейка почувствовала, как её заполнило облако горячего пара. Он заволок все сомнения и пустоты, и был тем гуще, чем дольше она смотрела на эльфа.

— Жал, — протянула женщина с неопределимой интонацией. Эйтианец сделал шаг навстречу чародейке. — Жал, — сказала она тверже. Вот, что было правильным.

На этот раз эльф не сказал ни слова. Он был яростен, как ни разу прежде, не давал Данан сделать лишнего движения, потянуться к нему, перевернуться, как хочется. Он брал, и каждым своим жестом доказывал, что берет свое. Пристроившись сзади, на пике он вздернул Данан на себя, выдирая из женской груди крик — а за ним и стон. А когда, обессилев, повалился на женщину, простонал сам. Оставаясь внутри, эльф тяжело дышал в мокрую от пота шею, время от времени лениво убирая прилипшие к женской коже и мешавшие ему волосы. Данан под ним дрожала, оглушенная ощущениями, доселе незнакомыми. Она кусала губы и первый раз в жизни, будучи в сознании, оказалась неспособна думать совсем.

Когда эльф отстранился и перевалился на спину, Данан, расслабляясь, до дна выдохнула. Распласталась и медленно, через силу, перевалилась тоже.

— Если у вас что-то серьезное, скажи мне сейчас, Данан. Я отступлю. Но если нет…

Жал не стал продолжать — только повернул голову, чтобы взглянуть на Данан. Чародейка ответила без слов: разве ты не помнишь наш уговор? — говорил изумрудный взгляд.

— Тогда больше не позволяй ему целовать себя. — Не просьба — условие.

Данан не прятала лица. Выдержав суровое требование эльфийских глаз, кивнула, мазнув щекой по простыне:

— Хорошо, Жал. — В конце концов, вопрос только в том, чтобы успеть усыпить бдительность Диармайда до того, как он впадет в очередной приступ собственничества, — подумала чародейка.

— Тальвес.

Они не моргали — оба. Данан не нужно было спрашивать, что он сказал или что имел в виду. Чародейка сглотнула, но волнение, отбивавшееся пульсом в горле и мандражем — в конечностях, никуда не делось.

— Что значит? — произнесла она тихонько, словно сама не верила, что рискнула спросить.

— «Рука». — Он по-прежнему не сводил с женщины взор и не говорил лишнего. Будто отдавал ей право самой понять, как многое открыл сейчас — столько, сколько никому не открывал. Если не «ни разу прежде», то точно — «очень давно».

И Данан поняла. Нащупала на кровати мужскую ладонь, переплелась с ней пальцами. Потом потянула на себя и положила себе на грудь — пусть, пусть. Теперь ему можно слышать, как стучит её сердце. Даже если он не привяжется к ней, как она — к нему. Жал дрогнул в лице — чуть заметно бровью и улыбкой. Придвинулся к Данан ближе и, разворачиваясь, лег на бок, позади женщины. Сжал ладонь, умащенную на женском сердце, ткнулся носом в шею. Коснулся губами и закрыл глаза.

* * *

Сон пришел к Данан быстро — но ненадолго. Здесь, под землей, она с трудом ориентировалась во времени, но что-то подсказывало: рассвет еще не наступил, когда чародейка открыла глаза. В комнате одиноко тлела свеча, почти не давая освещения. Данан смотрела в вычерненный тьмой потолок и пыталась ухватиться за какие-то детали, которые ускользали от неё раз за разом. Вторая Пагуба — триста шестьдесят девятый год, — Дева Света, Владычица Аладрис, погибшая, видимо, незадолго до неё и победившая первого из архонтов. Эльфийские артефакты, падение Тэхт-Морниэ, вотчины темных эльфов, магия Преобразования, купол телемантов, барьеры Цитаделей Тайн и Талнаха, духовный клинок, амнирит, рыцари-чародеи, и Жал — как зверский опыт теократов получить рыцаря опытным путем. Вернее не Жал, а Тальвес. Тальвес… Тальвес… Имя казалось смутно знакомым.